Ира отвернулась к бумагам, чувствуя жар на щеках. Владимир больше ничего об этом не сказал, но его спокойный, тёплый взгляд она продолжала ощущать.
За три недели наследственные дела продвинулись ненамного. Каждое требование означало новую справку, выписку, подтверждение. Ира ездила по инстанциям, выстаивала очереди, объяснялась с чиновниками; Владимир терпеливо ждал дома, не нервничая.
— Всё-таки вы удивительная, — сказал он, когда она принесла очередную стопку.
— Чем же?
— Сколько раз вас отправляли обратно: справка не та, приходите завтра, вам в другое место. А вы снова идёте и своего добиваетесь.
— А что мне остаётся?
— Можно махнуть рукой, сдаться. Такой выбор тоже есть. Вы его не делаете.
Дети освоились с ним быстро. Витя ходил хвостиком, расспрашивая о морях и кораблях. Для Сонечки он стал дядей Вовой, который должен был катать её на плечах. Даже Олеся оттаяла: с Владимиром она обсуждала книги, музыку, школьные дела.
— Он тебе нравится? — спросила она как-то у матери.
— Владимир? Олеся, ну что ты спрашиваешь!
— Ничего особенного. Хороший ведь. И смотрит на тебя.
— И как же?
— По-доброму смотрит. От папы я такого не видела.
Пока Ира собиралась возразить, Олеся уже вышла. Мать осталась посреди комнаты: иногда ребёнок в двенадцать лет замечал то, чего не видели взрослые.
Ночью сон долго не приходил. Вспоминался ровный голос Владимира, его добрые глаза, руки, легко поднимавшие Сонечку. Следом — Андрей: равнодушие, холод прощаний, обещания, за которыми ничего не стояло. Впервые за много месяцев появилась надежда. Хрупкая, пугающая; Ира боялась её спугнуть.
Андрей позвонил, когда она с прижатой к груди папкой стояла в очереди в налоговой. От знакомого номера сердце дёрнулось, хотя прежней боли уже не было.
— Да, слушаю.
— Ира, надо увидеться.
— Для чего?
— Есть разговор насчёт детей.
Она оставила очередь и подошла к окну.
— Я могу выслушать тебя сейчас.
— Это надо лично. Завтра в кафе у парка, в три часа?
— Подойду.
Андрей оборвал звонок без прощания — обычное дело. Убрав телефон, Ира вернулась в очередь. Пальцы чуть дрожали, но мысли не путались. Четыре месяца назад она бы извелась до назначенного часа; теперь записала встречу в ежедневник и вернулась к делам.
Вечером Светлана Романовна выслушала её и прищурилась.
— С чего вдруг ему понадобилась встреча?
— Сказал, разговор о детях.
— Молчал четыре месяца, а теперь спохватился? Что-то не верится.
Владимир сидел в углу гостиной с газетой. Будто читал, но Ира видела, что слушает их.
— Вдруг он соскучился. Всё же отец.
— Отец — не тот, кто родил. Отец — тот, кто растит, — отрезала хозяйка. — Сходи, конечно. Только поосторожнее: он вряд ли без причины объявился.
Лёжа ночью и глядя в потолок, Ира перебирала причины. Вернуться надумал? Детей забрать? Платить меньше алиментов? Ни один ответ не успокаивал. От стука она вздрогнула.
— Ира, можно к вам? — позвал Владимир.
Она набросила халат и отворила дверь.
— Что-нибудь произошло?
— Нет, заметил свет под дверью. Тоже не можете уснуть?
— Не могу.
— Может, выпьем чаю? — он помялся на пороге. — Мне всё равно не спится, после рейсов так бывает.
Внизу Владимир поставил чайник, достал чашки. Всё делал тихонько, не желая будить детей и мать.
— Из-за встречи переживаете?
— Есть немного.
— Могу отвезти вас.
— Спасибо, но я сама должна, — Ира покачала головой.
— Понимаю.
Он поставил перед ней чай и сел напротив.
— Если понадоблюсь, позвоните. Приеду.
— Для чего вам всё это?
— Вы про что?
— Зачем заботиться обо мне, помогать? Мы ведь чужие.
Владимир надолго умолк, разглядывая собственные руки — большие, загорелые, с канатными мозолями.
— Отец ушёл, когда мне было десять. Мама тянула три работы, кормила меня с сестрой. Сестры потом не стало: болезнь, ей было двадцать. А мамины слёзы по ночам я помню до сих пор. Она считала, что я сплю. Я всё слышал и помочь ничем не мог.
— Мне так жаль.
— Я вот к чему. Силы у вас больше, чем вам кажется. Но сильному человеку не обязательно одному нести всю тяжесть. Можно и на кого-нибудь рядом опереться…
