Край фаты зацепился за резную ножку кровати, и Марина замерла, боясь даже повернуть голову. Щека касалась холодного пола, в носу щекотала пыль, а пальцы судорожно сжимали найденную у стены серьгу. Стоило ткани едва слышно зашелестеть, как любой вошедший сразу понял бы, что под кроватью кто-то прячется.
Еще минуту назад в этой нелепой ситуации не было ничего страшного. Оставшись одна в дальней спальне, Марина наклонилась, чтобы расправить тяжелый подол, и старая мамина серьга выскользнула из уха. Украшение сухо звякнуло о доски и укатилось в темноту, поэтому невеста, не раздумывая, опустилась на колени и полезла за ним, насколько позволяли пышное платье и длинная фата.
Она уже нащупала застежку, когда дверь открылась. В узкой полосе света появились мужские туфли, начищенные до зеркального блеска, и темно-синие брюки. Марина узнала их сразу: так был одет Роман, человек, с которым через два часа она собиралась связать свою жизнь.
Рядом остановились женские босоножки на тонком прозрачном каблуке. Их хозяйку Марина тоже видела сегодня. Инну жених представил своей коллегой и незаменимой помощницей, взявшей на себя документы, гостей и почти все хлопоты по церемонии.
— Долго еще? — спросила Инна таким будничным тоном, словно речь шла о доставке мебели. — Когда приедет человек из службы регистрации?
— К четырем, — ответил Роман. — Бумаги готовы, гости собрались. Все идет как надо.
Инна переступила с ноги на ногу и негромко усмехнулась.
— И ты уверен, что Марина до сих пор ничего не заподозрила?
— Она девять лет живет без этих воспоминаний. Почему они должны вернуться именно сегодня?
Эту усмешку Марина слышала сотни раз и всегда принимала за мягкую, чуть снисходительную доброту. Теперь в ней впервые проступило что-то чужое и холодное. Тело будто перестало ей принадлежать: она не чувствовала ни затекшего плеча, ни застежки серьги, впившейся в ладонь.
— А если все-таки вспомнит? — не отступала Инна.
— Для того мы сегодня и расписываемся. Став моей женой, она получит право отказаться от показаний против меня. Я сумею убедить ее молчать, а без ее слов старое дело никто всерьез не поднимет. Через год истечет срок, и тогда пусть вспоминает что угодно — будет поздно.
Марина лежала в свадебном платье под чужой кроватью и слушала, как жених объясняет другой женщине истинную причину их свадьбы. Никогда прежде он не говорил с ней таким голосом — расчетливым, сухим, лишенным привычной заботы. Где-то глубоко, за глухой стеной беспамятства, шевельнулось то, что все эти годы не могло найти выхода.
До той минуты Марина знала о роковой ночи лишь то, что ей рассказывали окружающие. Была зима, поздний час и скользкая дорога. Старая машина ее отца сорвалась на повороте за городом и врезалась в дерево; девятнадцатилетняя Олеся погибла, а двадцатитрехлетнюю Марину доставили в больницу с тяжелой травмой головы и поврежденными легкими.
Врачи, мать и следователь повторяли одно: машиной управляла Марина, младшая сестра сидела рядом. Сама она не помнила ни поездки, ни часов перед ней, ни значительного отрезка прежней жизни. В сознании оставалась пустая комната, и чужая версия постепенно обжилась в ней, став единственно возможной правдой.
Девять лет Марина считала, что погубила Олесю. После смерти отца именно младшая сестра была ей ближе всех. Мать тогда словно выцвела от горя и замкнулась, а легкая, смешливая Олеся с ямочкой на щеке умела одним словом возвращать дому тепло.
Она мечтала учиться живописи и строила планы так щедро, будто впереди у нее было бесконечное лето. Все оборвалось в один зимний миг. Марина поверила, что сама отняла у сестры будущее, и с тех пор относилась к собственной жизни как к тому, чего не заслужила.
Она почти не смеялась, отказывалась от желаний и всякий раз одергивала себя, стоило почувствовать радость. Казалось несправедливым хотеть счастья, когда Олеся больше ничего не сможет захотеть. Даже ходила Марина тихо, словно каждое ее движение было извинением за продолжающееся дыхание.
Три года назад мать умерла во сне: больное сердце остановилось без предупреждения. До конца она верила официальной версии и смотрела на старшую дочь с немым, неодолимым холодом. Не прогоняла, не обвиняла вслух, но ни разу после аварии не обняла, и теперь вернуть эту близость было уже невозможно.
Мать похоронили рядом с Олесей. Приходя к двум могилам, Марина всегда чувствовала себя единственной, кому неведома настоящая правда. Обе умершие будто знали то, к чему она сама не могла пробиться сквозь темноту памяти…
