Матвей Андреевич стоял в небольшой сельской церквушке, низко сгорбившись, словно на его плечи разом легла вся прожитая жизнь. В руках он крепко сжимал две тонкие поминальные свечи. Губы старика едва заметно двигались, будто он шептал молитву без голоса, а по красному, измученному лицу медленно стекали слезы.
— Матвей Андреевич, — негромко окликнул его Степка, который помогал при храме. — Примите мои соболезнования. Большая у вас беда.
Он помялся, будто не решаясь продолжить, но все же осторожно спросил:
— А почему две свечи за упокой ставите?
— Одна за Ксюшу, внученьку мою, — почти беззвучно ответил старик. — А вторая… за меня.
— Как это за вас? — растерялся Степан. — Вы ведь живы.
— Жив, — горько усмехнулся Матвей Андреевич. — Пока жив. Только ведь это самое “пока” может оборваться в любой миг. Прощай.
Он медленно повернулся и, тяжело переставляя ноги, побрел к выходу.
На следующий день должны были хоронить внучку. Дел оставалось столько, что и крепкий молодой мужик с трудом бы управился, а Матвей Андреевич и без того едва держался на ногах. Шестнадцатилетняя Ксения была последним родным человеком, который еще связывал его с этой жизнью. Теперь и ее у него отняла судьба.
Всех он потерял. Жена, Агафья, ушла из жизни почти десять лет назад — сердце не выдержало. Потом погиб сын Роман: разбился в аварии.
Невестка Марина старика знать не желала, да и Матвей Андреевич никогда не питал к ней особой теплоты. Городская, избалованная, привыкшая к красивой жизни, она любила деньги — особенно те, что доставались не ей трудом. Работать не спешила, а Роман тогда хорошо поднимался на своем деле, вот и тянул на себе всю семью.
После гибели Романа Марина начала пить. Так рассказывала Ксюша, когда приезжала к деду. Да и в поселке люди шептались о том же. А людская молва, как известно, редко рождается совсем на пустом месте.
Ксюша была единственной, кто хоть иногда навещал старика. Два-три раза в год приезжала из города в его тихий поселок, помогала по дому, слушала его рассказы, смеялась так звонко, что в старой избе будто становилось светлее. Вот и теперь приехала. Как оказалось, в последний раз.
Девочка была юная, хрупкая, а сердце у нее с детства было слабое. Три дня назад она ушла за околицу, к реке, и не вернулась. Спохватились поздно. Нашли Ксению на берегу — уже без дыхания.
Сказали: внезапная остановка сердца. Скорая приехала быстро, врачи старались, делали все, что могли, но спасти девочку не удалось. Она ушла туда, откуда не возвращаются.
С той минуты Матвей Андреевич не знал ни сна, ни покоя. Он понял, что такой удар едва ли выдержит. Внутри у него будто все перегорело, иссякло, осыпалось в пепел.
— Для чего мне теперь держаться? — думал он, сидя в пустой избе. — Ксюшу похороню… а дальше уж как Бог решит.
Он прожил семьдесят пять лет. В поселке его знали и уважали: бывший милицейский инспектор, человек строгий, но справедливый. Не оставят его неприкаянным, думал он. Проводят по-человечески, если настанет срок.
С похоронами Ксении обещали помочь соседки, да и добрые люди в деревне не отвернулись. Почти все свои сбережения Матвей Андреевич отдал на прощание с внучкой, оставив лишь крохи на самое необходимое. А жара стояла такая, что воздух казался густым и тяжелым, будто его можно было резать ножом.
От духоты у старика кружилась голова. Казалось, еще немного — и виски разорвет от боли. Он решил лечь пораньше, чтобы хоть как-то выдержать завтрашний страшный день — день последнего прощания с Ксюшей.
То ли жара его доконала, то ли душевная боль стала невыносимой, только ночью Матвею Андреевичу приснился странный сон. Во сне к нему явился сын Роман. Стоял перед ним как живой — молодой, серьезный, с тем же взглядом, который старик помнил с детства.
— Здравствуй, батя.
— Здравствуй, сынок, — прошептал Матвей Андреевич.
Увидев Романа, он почувствовал, как сердце сжалось от тоски и надежды.
— Ты за мной пришел, сын?
