Каменка, осень 2003 года. Дом был седьмым за этот день. Оксана остановилась у калитки, поправила сползшую с плеча сумку и оглянулась. Ира стояла посреди дороги в большом чужом платке, подвязанном крест-накрест поверх куртки, и смотрела на мать снизу вверх. Не жалуясь, терпеливо ждала. За семь лет она хорошо научилась ждать без слов.
— Постой тут, — сказала Оксана. — Я быстро.
Калитка была заперта. Оксана постучала костяшками по столбу. Руки к вечеру уже ныли от чужого дерева, от чужих засовов. Открыли не сразу. Женщина в стёганой безрукавке придержала калитку рукой, опасаясь, что чужачка просунет ногу в щель. За её спиной в глубине двора гремели вёдрами, тянуло дымом и варевом. По дворам готовились к вечеру.
— Здравствуйте, — сказала Оксана. — Я работу ищу любую. Дров наколоть, в огороде убрать, постирать.
— Нет у меня работы. И подавать нечего. Самим не хватает.
Женщина уже прикрывала калитку.
— Я не прошу подавать, я отработаю. Мне бы…
Оксана запнулась. Она чувствовала спиной, что Ира слышит каждое слово.
— Хлеба, картошки, ребёнку.
Женщина глянула мимо неё на девочку посреди дороги. Её лицо смягчилось. Вынесла бы, видно, хоть краюху, да кто-то стоял у неё за спиной. Муж ли, свекровь ли, старая привычка не связываться с чужими.
— Ты откуда такая взялась-то? — спросила она уже мягче, но калитку не открыла. — Не наша.
— С автобуса сегодня, из города. Сказали, тут по осени работа бывает.
— Бывает, своим бывает.
Она вздохнула, оглянулась на дом и понизила голос.
— Хочешь совет? По нашей улице дальше не ходи, только людей смущать. А вон!
Она махнула рукой за околицу, туда, где ровный ряд домов обрывался и начинался серый бурьян.
— На самом краю двор стоит. Мельник там живёт. Ему всё едино. Он сам ни с кем не знается. Может, он тебя и возьмёт.
И почему-то усмехнулась, отвернувшись, как если бы назвала не адрес, а злую шутку. Калитка закрылась. Оксана вернулась к дочери на дорогу.
— Не дали? — спросила Ира.
— Пойдём ещё в одно место.
Это было наполовину неправдой. Место было последнее. За день она постучала в шесть калиток до этой. В двух не открыли. В трёх сказали: «Бог подаст». В одной вынесли три холодные варёные картофелины, и Ира съела их тут же у забора, отвернувшись, чтобы не видели, как торопится. В кошельке у Оксаны лежало 80 единиц и корешок билета на автобус, который три часа назад ушёл в райцентр без них.
Они пошли к краю деревни. Ветер тянул низом, гнал вдоль колеи сухие листья и обрывок газеты. Смеркалось по-осеннему рано.
— Мам, а чего-то тётя засмеялась?
Ира перепрыгнула лужу, не выпуская материной руки.
— Не знаю, солнышко, люди разные.
— А мы к этому Мельнику пойдём?
— Пойдём, спросим.
Дом на краю деревни стоял чуть на отшибе. Казалось, он отступил от остальных на несколько шагов и так и остался один. Крепкий пятистенок, старый, но не брошенный. Крыша латаная, но не текла. Забор кое-где подновлён свежими досками, ещё жёлтыми. Во дворе поленница в полдома, аккуратное полено к полену. И тишина. Ни собаки, ни голосов.
У соседнего забора стоял плотный мужчина лет пятидесяти, в кепке, опершись на грабли. Он не сводил с них цепкого взгляда, словно прикидывал, чего ждать от незнакомых.
— Заплутала? — спросил он без всякого любопытства.
— Мне сказали, тут Мельник живёт, работу ищу.
Мужчина хмыкнул. Взгляд у него был не злой, а какой-то оценивающий, как у покупателя на рынке.
— Мельник, значит.
Он повёл граблями в сторону крайнего двора.
— Ну-но, ты с ребёнком-то поаккуратнее, милая, не в тот двор идёшь. Там бабка жила, Таисия. Слыхала про такую?
— Нет.
— Но откуда тебе? Ведьма была, порчу наводила, травами морила. Кто к ней ходил, тот вскоре и хоронил. А внук весь в неё, тоже с червоточиной. Вся деревня стороной обходит, и ты обходи. Заразу-то по дворам не носи.
Он глянул на Иру.
— Тем более дитё с собой.
Оксана не ответила. За последние полгода ей говорили вещи и похуже. И не чужие люди, а родные. Она давно научилась пропускать чужие слова, как воду сквозь пальцы…
