— Спасибо, — сказала она и пошла к крайней калитке.
— Дура, — коротко сказал ей вслед мужчина и вернулся к граблям.
Калитка у Мельника была на щеколде, не заперта. Оксана не стала открывать, постучала костяшками по столбу.
— Хозяева!
Со двора донёсся глухой тяжёлый стук. Следом ещё один. За домом кололи дрова и не слышали. Оксана постучала громче.
— Хозяин!
Стук оборвался. Из-за угла вышел мужчина с топором в руке, и Ира тихонько подалась за материну спину. Ему было лет 35. Высокий, широкий в плечах, в старом свитере с закатанными рукавами. Тёмные волосы прилипли ко лбу от работы. Лицо обыкновенное. Ни злодей, ни колдун. Всего лишь усталый мужик с топором.
Но взгляд тяжёлый, исподлобья, готовый к тому, что сейчас скажут какую-нибудь гадость. Так смотрят люди, которым давно ничего хорошего не говорили.
— Чего надо? — спросил он.
— Здравствуйте, я работу ищу, — Оксана говорила быстро, чтобы успеть до того, как он захлопнет. — Умею всё: постирать, прибраться, огород, скотину обиходить, приготовить. Мне денег не надо, мне бы поесть. Ребёнку главное.
Он не ответил сразу, опустил топор, воткнул в колоду. От его внимания не укрылись ни разбитые городские сапожки, ни сумка с торчащим краем детского одеяла, ни осунувшееся лицо женщины, у которой осталось всего 80 единиц. Лишь затем он перевёл взгляд на девочку за её спиной.
— Тебе кто дорогу-то сюда указал? — спросил он, уже заранее зная ответ. — Небось, смеялись, когда посылали.
Оксана хотела соврать, но не стала.
— Смеялись.
Лицо его едва дрогнуло. Не от обиды — он давно, видно, отучил себя обижаться, — а от короткого узнавания. Он кивнул сам себе.
— Дров вон, — сказал он и мотнул головой за угол. — Половину переколол, половина осталась. Наколешь, накормлю и её.
Он не смотрел на Иру, но сказал именно про неё.
— Её накормлю в любом случае. Ребёнок при чём.
— Наколю, — сказала Оксана.
Он молча вытащил топор из колоды и протянул ей рукоятью вперёд. И только когда она взялась, добавил, глядя в сторону:
— Заходите во двор, нечего у калитки стоять, вся улица пялится.
Топор был тяжёлый, хороший, наточенный. Оксана ставила чурбак, замахивалась, била и чаще попадала не туда. Полено уводило, топор вяз. Руки быстро заныли. В городе она работала в пекарне, потом на кассе, а к такой работе никогда толком не привыкала.
Но она била и била, потому что за домом на крыльце сидела Ира, а хозяин вынес ей кружку молока и полкраюхи. И девочка ела не спеша, растягивая, и это было важнее, чем ломота в плечах.
Мельник не помогал. Стоял в стороне у поленницы, курил и следил за её работой. Не как сосед у забора — не оценивал и не искал изъяна. Он явно отвык видеть во дворе людей и заново привыкал к их присутствию.
— Не так держишь, — сказал он, понаблюдав за ней. — Не в полено целься — сквозь него.
Он подошёл, забрал топор не грубо, но она всё равно вздрогнула, и он это заметил и отступил на полшага.
— Смотри.
Поставил чурбак, ударил раз, и полено развалилось надвое чисто, словно само хотело.
— Вес роняй, не силой, руки только направляют.
Вернул топор. Она попробовала. Полено треснуло.
— Во.
Больше он ничего не сказал. Отошёл, докурил, ушёл в дом. Через окно было видно, как он двигается там в полутьме. Зажёг лампу, гремел чем-то у печи. Ира дожевала краюху, слезла с крыльца, подошла бочком.
— Мам, а он не страшный, — прошептала она. — Дядька у забора страшный, а этот нет.
— Тише, иди на крыльцо, холодно.
Темнело быстро по-осеннему. Когда Оксана расколола последний чурбак и сложила поленья в поленницу — неумело, не так аккуратно, как у него, но всё же сложила, — небо над бурьяном стало тёмно-сиреневым. В первой избе на улице загорелось окно, следом во второй и в третьей. Только дальний край улицы ещё стоял в темноте.
Мельник вышел на крыльцо, вытирая руки о полотенце.
— Готово.
Оглядел поленницу, кивнул.
— Идите поешьте. Суп есть.
Оксана застыла. Она рассчитывала на кусок хлеба, на картошку, на то, что можно унести, а не на то, чтобы войти в дом. Чужой дом, тот, который вся деревня обходит…
