— Я лучше с собой возьму, если можно. Нам идти ещё.
— Куда идти?
Он посмотрел на неё прямо. Уже стемнело. До автобуса ничего не было, и он это знал не хуже её.
— Автобус утром. Тут до райцентра 15 вёрст. С ребёнком ночью по холоду.
Оксана не ответила. Ира прижалась к её боку.
— Ешьте в тепле, — сказал он уже тише.
Ему самому явно было неловко.
— Не отравлю, что бы там ни болтали.
И ушёл в дом, оставив дверь открытой. Из тёмного проёма тянуло теплом, печным дымком и горьковато-сладким ароматом трав. Пахло сушёной мятой и незнакомыми листьями.
Она стояла на пороге дольше, чем нужно. Не потому, что боялась порчи — в порчу она не верила, а потому, что переступить чужой порог по приглашению она отвыкла. Её отовсюду выставляли. А тут дверь открыта, и внутри свет.
— Мам. — Ира потянула её за руку. — Там тепло.
И они вошли. В доме было чисто и пусто. Так живут одинокие мужчины, которые давно махнули рукой на уют, но не на порядок. Печь, стол, две лавки, кровать за занавеской и травы. Они были везде: пучками под потолком, в холщовых мешочках на гвоздях, в жестяных банках без надписей на полке.
От этого весь дом пах, как аптека из старых времён. Сухо, горько, чуть сладко. Мельник поставил на стол чугунок, две миски. Подумал, достал третью, поменьше, с щербинкой.
— Садитесь.
Суп был простой: картошка, лук, немного мяса, но горячий. И Ира, забыв про всё, ела так, что Оксана отвернулась. За полгода она навидалась, как её дочь ест чужую еду. Привыкнуть к этому нельзя.
— Давно так? — спросил Мельник, не поднимая глаз от своей миски. — Что мыкаетесь?
Оксана помолчала.
— С весны. Мужа нет. Погиб на работе. Груз сорвался с крана.
Она произнесла это сухо, как говорят о несчастье, которое уже 100 раз пересказывали чужим людям в кабинетах. В марте Миша работал без официального договора. Хозяин конторы после аварии отказался признавать, что человек погиб у него на объекте, и исчез раньше, чем Оксана успела добиться хотя бы справки. Страховых денег не дали.
Оформление Ириной пенсии застряло между районом и городом. Сначала требовали подтвердить Мишину работу, которой на бумаге не существовало, затем велели заново подавать заявление уже на социальную пенсию. Оксана месяцами ходила с папкой по инстанциям. К осени ей обещали назначить выплату задним числом, но денег ещё не было. Да и ожидаемой суммы едва хватило бы на еду, не то что на съёмное жильё.
Мельник кивнул, не стал ни жалеть, ни лезть с расспросами. За это она была ему благодарна.
— А дом? Родня?
— Дом свекровки оказался записан на неё. Мы жили там как семья и о бумагах не думали.
Оксана аккуратно положила ложку.
— Похоронили. Девять дней прошло, 40 дней. А на сорок первый она сказала: «Собирайся. Ты чужая, — говорит. — А дом мой, я его на Мишу не переписывала». Внучку Иру оставить предлагала, мол, воспитаю. А ты иди на все четыре.
Голос у неё не дрогнул, только стал суше.
— Я не оставила.
— Своя родня где?
— Сестра в райцентре.
Оксана усмехнулась, но невесело.
— Пустила ненадолго. У неё муж, двое своих, комната одна. На четвёртый день муж сказал, что тесно. Я не в обиде, правда тесно.
Мельник ничего не сказал, встал, налил Ире ещё полмиски, хотя она уже наелась. Лишь бы еда стояла перед ней, была в достатке. Девочка посмотрела на него и сказала:
— Спасибо, дядя.
Он замер на секунду с половником в руке, как человек, которому давно не говорили спасибо.
— Ешь, — буркнул он и отвернулся к печи.
Постелил он им на печи, там было теплее всего, сам ушёл за занавеску. Ира уснула сразу, едва голову опустила, и во сне держала мать за палец, как в раннем детстве.
Оксана не спала. Лежала, смотрела в потолок на пучки сухих трав, покачивающиеся от сквозняка, и думала, что утром надо встать до света, бесшумно собраться и уйти на автобус. Отработала, накормили. Спасибо этому дому. И хватит. Нельзя сидеть на шее у чужого человека…
