Белую коробку Богдан поставил передо мной не сразу. Несколько секунд он стоял у стола, держа её обеими руками, словно подарок оказался не только тяжёлым, но и неудобным. Потом осторожно опустил между салатницей и блюдом с сыром. Разговоры вокруг стихли, и первой эту тишину подчеркнула Лариса: она внезапно перестала позвякивать ключами от новой машины.
Марьяна сидела напротив и время от времени касалась пальцами тонкого золотого колье с тёмно-красным камнем. Украшение ей вручили десять минут назад, и она уже носила его так, будто оно всегда принадлежало ей. Лариса всё ещё не выпускала из ладони брелок с эмблемой автомобиля, стоявшего во дворе. Обе получили щедрые подарки от свёкра. Теперь все ждали, что достанется мне.
Павло Миронович находился чуть в стороне от стола, в кресле на колёсах. Обычно Богдан оставлял отца в комнате, объясняя, что там ему спокойнее. На самом деле спокойнее было остальным: рядом с тяжело больным человеком приходилось выбирать слова, замечать паузы и помнить о том, что жизнь бывает не только праздничной. Но в тот вечер свёкор настоял, чтобы его вывезли к гостям.
Он смотрел только на меня. После инсульта лицо слушалось его плохо, зато взгляд остался прежним — внимательным, прямым, способным сказать больше, чем длинная речь. Я поймала этот взгляд и ощутила, как внутри всё сжалось. В нём не было ни насмешки, ни неловкости. Он словно просил меня не торопиться с выводами и выдержать ещё несколько минут.
Я сняла крышку. Под ней лежала большая кастрюля — добротная, с толстым дном и тяжёлой крышкой. За столом кто-то кашлянул, пряча смешок. Лариса чуть наклонилась к Тарасу и произнесла негромко, но вполне отчётливо:
— Кастрюля. Ну конечно. Очень символично.
Несколько гостей засмеялись уже открыто. Марьяна изобразила сочувствие, от которого становилось особенно унизительно. Богдан уткнулся в телефон. Я стояла со своим подарком посреди собственного дня рождения и видела перед собой колье, автомобильные ключи и лица людей, уверенных, что всё поняли правильно.
Только Павло Миронович не отвёл глаз. «Держись», — читалось в них. Я поблагодарила его, улыбнулась и отнесла коробку на кухню. Там прислонилась спиной к холодильнику и несколько раз глубоко вдохнула. Потом умыла руки холодной водой и вернулась к столу, будто ничего не произошло.
Поздно ночью, когда гости ушли, а Богдан зачем-то отправился за хлебом, я стала убирать посуду. Коробка оказалась заметно тяжелее, чем должна была быть. Подняв кастрюлю и плотную картонную прокладку, я увидела два конверта. На одном неровной левой рукой было выведено моё имя. Второй был подписан аккуратным почерком: «Лидия Степановна, нотариус. Копия».
Я не вскрыла их сразу. Стояла в пустой кухне, слушала ход часов и вдруг поняла, что к этим бумагам вела вся моя жизнь последних лет. За обыкновенной кастрюлей, заставившей меня дрожать сильнее, чем драгоценности и автомобиль, стояло время, когда я ещё легко верила Богдану и не умела улыбаться сквозь обиду. Этому меня научили семь долгих лет…
