Я убил человека голыми руками, в его собственном подвале, медленно, методично, за каждый синяк на лице моей матери. Он кричал, молил о пощаде, обещал все, что угодно, но я был глух. Три человека терроризировали целый поселок.
Местный полицейский был в доле, закон молчал, поэтому судьей стал я. Алексей Громов, 23 года, два года службы в десантных войсках. Я вернулся домой и обнаружил, что пока меня не было, моя мать превратилась в затравленное животное.
Те, кто это сделал, гуляли на свободе и считали себя безнаказанными. Но они ошибались. Поезд пришел рано утром, 5 июня 1987 года.
Я сошел на перрон местной станции с вещмешком за плечами, в выцветшей десантной форме. Два года прошло с тех пор, как я уезжал отсюда пацаном, а вернулся мужиком. Спина прямая, руки жесткие, взгляд другой.
Армия выжигает из тебя все лишнее, оставляет только стержень. На перроне никого не было. Мать обещала встретить, но я ее не видел.
Подумал, может, перепутала время. Взял свой мешок, пошел пешком через поселок. Семь километров до дома, привычная дорога.
Июнь, тепло, птицы поют. Поселок как поселок: покосившиеся заборы, огороды, бабки на лавочках. Несколько узнали меня, кивнули.
Одна, тетя Клава, соседка наша, посмотрела как-то странно. Открыла рот, хотела что-то сказать, но я уже прошел мимо. Дошел до нашего дома.
Калитка приоткрыта, хотя мать всегда запирала. Во дворе бардак, мусор не убран, трава по колено. Сердце ёкнуло, так как что-то было не так.
Поднялся на крыльцо. Дверь тоже не заперта. Толкнул ее и замер.
Внутри был разгром. Стол перевернут, стулья сломаны, посуда валяется черепками. На стене след от удара, будто кто-то бросал тяжелое.
Я вошел, поставил мешок у двери. Тишина, только муха бьется в окно. «Мама!» — крикнул я, но никто не отозвался.
Прошел в комнату. Там было еще хуже. Шкаф распахнут, вещи на полу, матрас сдернут с кровати.
Я огляделся, и холодок пробежал по спине. «Где она?» — подумал я и пошел на кухню. Мать лежала на полу у печки, скрючившись и прижав колени к груди.
Волосы растрепались, на лице огромный синяк под глазом, губа разбита. Платье грязное, порванное. Она дышала, слава Богу, но тяжело, со свистом.
Я упал рядом на колени, взял ее за плечи. «Мама! Мама, это я, Леша!» Она открыла глаза.
Один глаз почти заплыл, другой мутный, испуганный. Посмотрела на меня, не узнавая. Потом до нее дошло, и губы задрожали.
«Лешенька, — прошептала она, — сынок». Я поднял ее, усадил на единственный целый стул. Руки ее тряслись.
Я видел многое в армии: учебные бои, жесткие тренировки, парней, которых ломали на полосе препятствий. Но видеть свою мать избитой на полу собственной кухни — это было хуже всего. «Кто? — только и смог выдавить я. — Кто это сделал?»
Она молчала, смотрела в пол. Я поднял ее лицо за подбородок, аккуратно, чтобы не сделать больно. Увидел не только синяки, там был страх.
Животный, глубокий страх. «Мама, скажи мне, кто?» Она качнула головой.
«Не надо, Леша, не связывайся. Уезжай обратно. Тебя тут не было, и ты ничего не знаешь».
Я сжал кулаки. «Какого черта уезжай? Я только приехал. Кто тебя так?»
«Ребята местные, — прошептала она. — Не трогай их, они опасные». «Какие ребята?»
Она вздрогнула, оглянулась на дверь, будто боялась, что кто-то услышит. Потом тихо, почти неслышно сказала: «Крысин. Вадим Крысин и его брат».
«И еще один, Леха Кабан. Они приходят и требуют деньги. За квартиру, говорят, долг у меня».
«Я не могла заплатить, вот они и…» Голос ее сорвался. Она закрыла лицо руками и заплакала тихо, без звука.
Плечи тряслись. Я смотрел на нее и чувствовал, как внутри поднимается что-то холодное, тяжелое. Не гнев, ведь гнев — это горячо, это быстро.
А это было как лед. Медленный, въедливый холод, который застывает в груди и не уходит. Потом я заметил ее руки.
Пальцы левой руки странно вывернуты, два сломаны. Кое-как перемотаны грязным бинтом. «Они тебе пальцы сломали?»
Она кивнула, не поднимая головы. «За что?» «За то, что не отдала сережки бабушкины».
«Сказали принести золото, чтобы долг закрыть. Я сказала, что сережки — это все, что у меня осталось от мамы. Тогда Вадим взял и сломал».
«Сказал, в следующий раз ноги переломает». Я встал медленно, не спеша. Посмотрел на разгромленную кухню, на мать, сидящую со сломанными пальцами и разбитым лицом.
На дом, в котором я вырос, превращенный в помойку. «Где они живут?» «Леша, не надо! — взмолилась она».
«Они опасные, у них пистолеты, ножи. Убьют тебя!» Я посмотрел на нее и сказал спокойно, четко.
«Не убьют, мам, я же вернулся». Она схватила меня за руку, той, что была целая. «Не ходи, прошу».
«Я так боялась, что ты не вернешься из армии, а теперь вернулся, и я опять буду бояться. Не надо, сынок». Я присел перед ней, взял ее лицо в ладони.
«Мама, я два года учился убивать людей. Прыгал с парашютом, стрелял, дрался. Выживал в лесу без еды и воды».
«Я десантник, а они — местная шпана. Не бойся, я быстро. Где они?»
