«Откуда в ней черви?» — закричал врач, осматривая беременную, найденную в болоте. Медсестра убежала, а хирург замер, когда увидел, куда именно они ползут. Спасательный вертолёт сел на площадку за корпусом местной районной больницы в двадцать минут первого ночи.
Двигатель ещё гудел, когда двери распахнулись, и двое спасателей быстро вытащили носилки. Дежурная медсестра Люда выбежала на крыльцо приемного покоя и буквально замерла на месте. С носилок безжизненно свисала чья-то рука — серая от въевшейся грязи, с чёрными разводами под ногтями.
Тяжёлый, сырой запах ударил в нос сразу. Такое бывает от застоявшейся болотной воды и прелых осенних листьев. «Женщина, примерно 35–40 лет, беременность — третий триместр», — отрывисто бросил фельдшер, не сбавляя быстрого шага.
«Нашли в болотистой низине, предположительно, провела там около пяти суток, есть открытые раны. Сознание спутанное, давление 80 на 50». Носилки спешно вкатили в ярко освещенную смотровую.
Молодой ординатор — тонкий, бледный, работающий лишь второй месяц после интернатуры — натянул перчатки и потянул за край грязной ткани, которой было обмотано бедро пациентки. Он осторожно отвернул повязку и в ужасе отпрянул. Скользкие перчатки проехались по металлическому краю стола.
Табуретка за его спиной с сильным грохотом опрокинулась на пол. «Что это? Откуда в ней?» — его голос сорвался на испуганный шёпот. В открытой ране виднелись длинные рваные края, по которым активно ползали белёсые личинки.
Их были десятки, если не больше. Они двигались, извивались прямо в ране, и от этой жуткой картины по затылку молодого врача прошла волна ледяного холода. Медсестра Люда громко всхлипнула.
Она в панике прижала ладонь ко рту, резко развернулась и выбежала в пустой коридор. За закрытой стеклянной дверью было отчётливо слышно, как торопливо застучали её каблуки по кафелю, удаляясь всё дальше и дальше. Ординатор продолжал стоять неподвижно, а его пальцы мелко подрагивали от шока.
В коридоре раздались новые шаги: тяжёлые, уверенные и размеренные. В дверях смотровой появился Глеб Борисович Маслов — опытный хирург, которого экстренно подняли из ординаторской. Седые виски, крупные сильные руки — он был абсолютно спокоен, словно просто зашёл выпить чаю.
Маслов привычным движением стянул со стены одноразовый фартук и молча натянул чистые перчатки. «Глеб Борисович, там в ране живые черви, их очень много», — нервно выпалил ординатор. Опытный хирург ничего не ответил.
Он молча подошёл к носилкам и низко наклонился над пациенткой. Его лицо оказалось всего в полуметре от зияющей раны. Хирург внимательно рассматривал её добрую минуту, а может, и немного дольше.
Тишина в смотровой стояла такая, что было отчётливо слышно, как мерно капает вода из крана в углу. Затем хирург медленно выпрямился. Выражение его глаз изменилось: в них мелькнуло что-то похожее не на отвращение, а, скорее, на узнавание.
«Подождите», — сказал он негромко, но твёрдо. — «Не трогайте пока ничего. Посмотрите очень внимательно, куда именно они ползут?».
Ординатор растерянно посмотрел на рану, потом на старшего коллегу, а затем снова перевёл взгляд на бедро женщины. Личинки ползали далеко не по всему телу, будто что-то невидимое удерживало их в строгих границах и манило к себе. «Видите?» — спросил Маслов, стянул перчатку и провёл голой ладонью по лбу пациентки.
Под толстым слоем грязи ощущался горячий лоб, а сквозь спутанные волосы женщина едва заметно пошевелила губами — она не произнесла ни слова, это была лишь тень звука. И в этот момент Маслов заметил кое-что ещё. Это была сама повязка на бедре.
Грязная, насквозь пропитанная болотной жижей, но это была не какая-то случайная тряпка. Ткань была обмотана строго определённым образом: правильный слой, необходимый зазор, затем ещё один слой. Это было сделано абсолютно профессионально.
Так уверенно бинтуют только те люди, кто делал это в своей жизни тысячи раз. Хирург медленно повернулся к побледневшему ординатору. «Срочно вызывайте акушера и позвоните в реанимацию — нам нужна полная бригада».
«Она точно выживет», — сказал он это так спокойно, будто констатировал самый очевидный факт на свете. Ординатор совершенно не понимал, почему она выживет и откуда у хирурга такая железная уверенность. Но Маслов его уже не слушал, так как неотрывно смотрел на спасенную женщину.
Он смотрел на её тонкие руки, густо покрытые засохшей тиной, на разбитые в кровь ногти и на большой живот, в котором только что шевельнулась новая жизнь. Запах застоявшейся воды, прелой коры и густой болотной тины плотно наполнял смотровую. В этом тяжёлом запахе читался весь её невероятный путь: от заброшенной лесной дороги через непроходимую чащу до этой самой минуты под белым светом медицинских ламп.
Этот специфический запах Маслов знал слишком хорошо. И знал его очень давно. Решающий звонок раздался вечером в четверг, в середине душного июля прошлого года.
Валерия стояла у окна в съёмной однокомнатной квартире на третьем этаже обычного панельного дома, крепко прижав ладонь к пояснице. Поясница сильно ныла с самого утра. Седьмой месяц беременности всё активнее давал о себе знать, а на подоконнике скучал стакан с давно остывшим чаем.
На кухонном столе лежала раскрытая книга старых автомобильных карт с сильно загнутыми углами. Валерия давно отвыкла от электронных навигаторов. За полтора десятка лет суровой полевой работы она привыкла исключительно к бумажным картам, которым никогда не нужна зарядка.
Входящий номер на экране телефона был незнакомый, с кодом отдаленного региона. «Алло?» — настороженно спросила она. «Лера? Это Раиса Михайловна, соседка мамы твоей из деревни Тальники».
«Ты помнишь меня, Лерочка?» — спросил взволнованный голос в трубке. Валерия, конечно же, её помнила. Это была крупная, добродушная женщина с натруженными руками, которая жила через забор и часто приносила её матери банки с хрустящими огурцами.
«Помню вас, здравствуйте», — ответила Лера. В трубке повисла тяжёлая пауза. Потом голос соседки, ставший заметно тише, продолжил: «Лерочка, я звоню тебе из-за мамы».
«У неё на днях случился удар, тяжелый инсульт. Лежит так уже неделю, правая сторона тела совершенно не работает». Раиса Михайловна тяжело вздохнула в трубку.
«Фельдшер наш местный, конечно, приходит, но сама знаешь: до районного центра сорок километров по разбитой грунтовке, а до города и вовсе все сто двадцать. Скорая помощь приезжала, но забирать её наотрез отказались. Говорят врачи, что она пока нетранспортабельна».
Валерия потрясенно молчала. За открытым окном во дворе местные мальчишки шумно гоняли мяч, и звук их ударов о землю был нервным, похожим на учащенный пульс. «Она про тебя всё время спрашивает, Лера, каждый день смотрит на дверь», — добавила соседка.
Семнадцать долгих лет. В последний раз Лера видела свою мать, когда ей самой было всего двадцать. Та грозно стояла на крыльце старого бревенчатого дома с белыми наличниками и что-то говорила.
Нет, она тогда отчаянно кричала прямо в спину уходящей дочери. «Ты там обязательно сгинешь, Лерка! В лесу своём бескрайнем сгинешь!».
«Нормальные бабы свои семьи строят, детей в любви рожают, а ты выбрала непонятно что…». Лера тогда так и не обернулась на её слова. Она просто закинула тяжелый рюкзак в кузов попутного грузовика и навсегда уехала из родных мест.
Сначала она поступила в медицинское училище, потом записалась в волонтёрскую миссию, а затем подписала долгосрочный контракт и попала в экспедиционный госпиталь. Горячие точки, опасные горы, холодные северные провинции, а потом снова глухие, непроходимые леса. Семнадцать лет кочевой, неустроенной жизни, сложных полевых перевязок и бессонных ночных дежурств в брезентовых палатках, которые нещадно трясло от шквального ветра.
За эти годы она стала самым лучшим и надежным фельдшером, какого только знали в медицинском управлении. Лера могла мастерски наложить шину из обычных веток или остановить смертельное артериальное кровотечение импровизированным жгутом из собственного ремня. Она могла идеально зашить глубокую рану при тусклом свете карманного фонарика.
Её с радостью звали в любую, даже самую опасную экспедицию. Начальники регулярно писали ей официальные благодарности, которые она просто складывала в пухлую папку и больше ни разу не перечитывала. А её мать так ни разу и не позвонила.
И Лера тоже не звонила своей матери. Лишь иногда ночью, находясь в каком-нибудь холодном вагончике на самом краю леса, когда старое радио хрипело невнятную музыку, а за стеной угрожающе шумели деревья, ей очень хотелось набрать тот самый номер. Стационарный телефон, всего семь цифр, которые она до сих пор помнила наизусть.
Но каждый раз её внутренний голос упрямо твердил: «Она сама позвонит первой, если действительно захочет». А её мать, по всей видимости, все эти годы думала точно так же. И вот теперь у неё случился инсульт.
Лежит парализованная, правая сторона не работает. «Раиса Михайловна», — сказала Лера, и собственный голос вдруг показался ей чужим. — «Я обязательно приеду. Завтра же утром выезжаю».
Она аккуратно положила трубку на стол и бессильно опустилась на табуретку. Большой живот сильно мешал, а колени неудобно упирались в жесткий край стола. Внутри неё шевельнулся ребёнок: сильно, очень ощутимо, как будто полностью перевернулся.
Лера нежно прижала теплую ладонь к животу. «Подожди, мой маленький, мы скоро едем к бабушке». Она произнесла эту фразу вслух и сама искренне удивилась…
