Михаил проиграл вдове в карты, а расплачиваться ему предстояло целым годом работы в её доме

На кону стояли корова, ружьё и сам Михаил. Он поставил себя, потому что был уверен: баба в очко не играет. Через десять минут Оксана собрала карты и сказала: — Раздевайся, тулуп теперь тоже мой.

Так начался самый странный год в его жизни. Мужики за столом сначала поперхнулись, потом до них дошло: Оксана кивала на овчинный тулуп, который Михаил сгоряча швырнул на кон следом, вместе с собой. Дед Аркадий, хозяин избы, первым хрюкнул в бороду. За ним грохнули остальные. Смеялись так, что с печки свалилась кошка.

Не смеялся только Михаил. Он сидел красный, как печная заслонка, и смотрел на свои карты. Двадцать три — перебор. А у Оксаны на столе лежали туз и десятка. 21.

А ведь ещё утром Михаил Бондарь был самым уважаемым мужиком в Вербогорье. Вербогорье стояло на лесной речке Ланевице в стороне от всех дорог. Тридцать шесть дворов, сельпо, контора колхоза и старая часовня, где теперь хранили зерно.

Осень пятьдесят восьмого года выдалась ранняя. К Покрову уже лёг первый снег. И на Покров в Вербогорье была своя традиция. Мужики после бани собирались у деда Аркадия, пили чай с брусникой, ну и не только чай, и резались в карты до полуночи.

Михаил в тот вечер был королём. Тридцать один год, плечи как дверной проём, лучший охотник на всю округу. Только что вернулся с промысла, продал белку, при деньгах. Сапоги новые, рубаха новая, язык длинный. Он сидел во главе стола и рассказывал, как медведя голыми руками от собак отгонял. Мужики кивали, верили наполовину, но кивали. С Михаилом спорить — себе дороже.

И тут в избу вошла Оксана Кравченко. Оксана была вдовой. В мае 1955 года её муж Виктор утонул на лесосплаве, когда разбирали затор на Ланевице. Осталась она одна с сыном Дениской и с домом, который Виктор так и не успел достроить. Крыша текла, крыльцо кривилось, забор держался на честном слове. В Вербогорье про неё говорили коротко: «Оксана-то пропадёт».

Пришла она за сепаратором, который дед Аркадий брал у неё на неделю и держал уже второй месяц. Стояла у порога в старом платке, спокойная, строгая, двадцать девять лет, а глаза как у старухи, всё повидавшей.

Михаил её увидел и, как это у него водилось, не удержался: — О, Оксана Петровна пожаловала. Ты бы, Оксана, дом свой продала, пока крыша на голову не съехала. Одна ты его не вытянешь. Баба без мужика — что телега без колеса. Стоит красивая, а толку никакого.

Мужики захихикали. Дед Аркадий крякнул и полез за сепаратором. Оксана не обиделась. Она прошла к столу, посмотрела на карты, потом на Михаила.

— А ты, Михаил Сергеевич, сядь со мной, сыграем. Раз уж ты такой умный.

Тут уже засмеялись все.

— С тобой в очко, Оксана? Да ты туза от валета не отличишь.

— Вот и проверим.

Михаил хлопнул ладонью по столу.

— Ну садись, раз смелая, только на интерес я не играю. На что ставишь?

И тут Михаил сделал первую глупость за вечер. Он махнул рукой на стену, где висела его двустволка.

— Я вот ружьё ставлю. Ружьё бьёт как часы.

Оксана посмотрела на ружьё. Долго посмотрела. Никто тогда не заметил, как у неё дрогнули губы. Заметили потом, много месяцев спустя.

— Ружьё ставишь? Хорошо, я ставлю корову.

— Да на что мне твоя корова? У меня своя есть.

— Тогда ставь и свою.

Мужики загудели. Разговор становился интересным. Михаил, раззадоренный, уже не мог отступить.

— Ладно, ружьё и корова, а ты?

Оксана помолчала, а потом сказала то, от чего в избе стало тихо: — А я ставлю дом.

Дед Аркадий выронил сепаратор, грохнул на всю избу.

— Оксана, ты сдурела? Дом! У тебя парнишка.

— Дом, — повторила она. — Михаил Сергеевич сам сказал, что я его не вытя­ну. Вот пусть и забирает, если выиграет.

Михаил растерялся. Дом против ружья и коровы — это было нечестно. Все это понимали. И Михаил понимал: «Выиграть у вдовы дом при всём селе — позор на всю жизнь, а отказаться — позор ещё больший».