Михаил проиграл вдове в карты, а расплачиваться ему предстояло целым годом работы в её доме

— Дом — это много. Ладно, тогда я к ружью и корове ставлю себя. Проиграю — год на тебя батрачить буду, от Покрова до Покрова. Всё, что скажешь, делать буду.

— Идёт.

Он был уверен на 100%. Баба в очко — против него, который в карты у сплавщиков по три зарплаты выигрывал.

— Идёт, — сказала Оксана.

Дед Аркадий поднял палец.

— Мужики, все слышали? Я свидетель. Карточный долг — дело святое. Кто в Вербогорье карточный долг не отдал, тому руки не подают. Сдавай, Борис.

Сдавали три раза. Первый раз Михаил набрал девятнадцать и остановился. Оксана открыла двадцать. Второй раз Михаил взял на семнадцати ещё одну карту. И пришёл король. Перебор. Оксана даже свои не открывала.

Третий раз Михаил, злой как чёрт, сорвал с себя тулуп и кинул на стол.

— И это ставлю.

Взял карту, потом ещё одну. Двадцать три. Оксана открыла туза и десятку. Десять минут. Всё уместилось в десять минут.

Утром Михаил проснулся с тяжёлой головой и с первой мыслью: приснилось. Потом увидел пустой гвоздь на стене, где висело ружьё, и вспомнил всё. Ружьё Оксана забрала ещё ночью. Сама сняла со стены у деда Аркадия, куда Михаил его принёс, и унесла домой, прижимая к груди, как ребёнка.

Михаил полежал, посмотрел в потолок. Можно было не пойти. Никто бы его силой не потащил. Но тогда ему в Вербогорье больше не жить. Мужики руки не подадут, бабы за спиной шептаться будут, пацаны вслед кричать.

В девять утра Михаил Бондарь стоял у кривой калитки Оксаны Кравченко с топором на плече и со своей коровой Жужей на верёвке. Тулупа на нём не было. Тулуп теперь тоже был Оксанин.

Оксана вышла на крыльцо, посмотрела на него как на нового барана, которого привезли из района.

— Пришёл, молодец. Корову в хлев. Там Мурка стоит, подружится. Теперь слушай правила.

Правила были такие: жить Михаил будет во дворе, в зимовье, где раньше у Виктора была столярная мастерская. Там печка есть, топчан есть, окно есть. В дом без стука не заходить, есть за общим столом три раза в день, не пить вообще, ни капли. Работать с рассвета, слушаться. Срок — до следующего Покрова.

— А если не буду слушаться? — буркнул Михаил.

— Тогда иди к деду Аркадию и скажи при мужиках, что ты своё слово назад берёшь.

Михаил промолчал. Из-за Оксаниной юбки выглянул мальчишка лет девяти. Худой, вихрастый, с отцовскими серыми глазами. Дениска посмотрел на Михаила исподлобья и сказал матери так, чтобы тот слышал: — Мамка, а зачем нам этот? Он же хвастун.

Оксана погладила сына по голове.

— Затем, Денис, что крыша течёт. А хвастуны, говорят, работают хорошо, когда им деваться некуда.

Михаил скрипнул зубами и пошёл в хлев.

Ноябрь начался с войны. Тихой, домашней, но самой настоящей. Михаил решил так: работать он будет, раз проиграл. Но работать будет так, что Оксана сама его через неделю выгонит, и тогда долг вроде как не на нём, а на ней.

Первым делом Оксана велела наколоть дров. Михаил наколол. Поленья вышли такие, что ни в одну печь не влезали: длинные, кривые, с сучками. Он сложил их у крыльца аккуратной горкой и пошёл отдыхать.

Оксана ничего не сказала. Вечером подала ему щи. Михаил хлебнул и чуть не подавился. Соли было столько, будто в котёл высыпали полпуда.

— Пересолила, — спокойно сказала Оксана. — Руки кривые, как у некоторых топор.

Дениска за столом прыснул в кулак.

На следующий день Михаил пошёл доить коров. Оксана не просила, но он решил показать усердие. Доил так, что Мурка лягнула ведро, а Жужа обиделась и ушла в угол. Молоко растеклось по всему хлеву.

Вечером Оксана подала ему кашу. Каша была сырая. Вот прямо сырая. Крупа хрустела на зубах.

— Не доварила, — сказала Оксана. — Торопилась. Молоко в хлеву подтирала.

Так продолжалось неделю. Он ей гвоздь криво, она ему чай холодный. Он ей забор не той стороной, она ему постель сырую. Дениска смотрел на это как на лучший спектакль в своей жизни. Даже в школу бежал неохотно, чтобы ничего не пропустить.