Михаил проиграл вдове в карты, а расплачиваться ему предстояло целым годом работы в её доме

Парни теперь кричали ему через забор: — Михаил, тебя хозяйка гулять когда выпускает?

— Михаил, а ошейник тебе Оксана уже купила?

— Михаил, почём нынче мужики на ярмарке?

Михаил зверел. Однажды погнался за Лёнькой Дубровским до самой реки, но Лёнька перемахнул через плетень, а Михаил в сапогах застрял в сугробе. Смеху было ещё на неделю.

К середине ноября Михаил понял: «Так он с ума сойдёт, надо отыгрываться». В субботу он пришёл к деду Аркадию и сказал при всех: — Требую отыгрыш. Имею право.

Дед Аркадий почесал бороду.

— Имеешь. Только Оксана должна согласиться.

Оксана согласилась. Пришла вечером, села за стол, сняла платок.

— На что играем?

— Выиграю я — я свободен прямо сегодня.

— А проиграешь?

Михаил замялся. Оксана договорила за него: — Проиграешь — продолжишь работать до следующего Покрова.

— Идёт.

На этот раз Михаил играл осторожно, не хватал карты, не горячился, смотрел в оба. Думал: сейчас поймает её. Сейчас увидит, как она мухлюет. Не может баба два раза подряд у него выиграть по-честному.

Он проиграл. Оксана набрала двадцать. У него было восемнадцать.

— Ещё раз.

Он остановился на девятнадцати. У Оксаны 21. Михаил смотрел на её руки весь вечер. Руки были спокойные, красные от стирки, с трещинками на пальцах, никаких фокусов. Карты не прятала, в рукав не совала, просто играла и всегда знала, когда остановиться.

Ночью они шли домой вместе по скрипучему снегу. Михаил молчал долго, потом не выдержал: — Оксана, скажи честно, как?

Оксана шла, глядя под ноги.

— Я шесть лет счетоводом в колхозе была. До Дениски ещё. Цифры сами в голове складываются. Вышло восемь карт, значит, в колоде осталось столько-то старших. Посчитала и знаю. Тут хитрости нет, Михаил. Тут только голова.

— А я, значит, без головы?

— А ты, Михаил, всегда перебираешь. Тебе всегда мало. 17 есть — мало. 19 есть — мало. Вот и летишь.

Михаил хотел огрызнуться, но почему-то не стал. На следующий день он встал до рассвета, взял топор, взял пилу, поднялся на крышу. К обеду крыша над сенями перестала течь. К вечеру над горницей тоже. Оксана вышла, посмотрела наверх, ничего не сказала.

За ужином щи были такие, что Михаил съел три тарелки: мясо, сметана, укроп сушёный. Дениска смотрел на мать с удивлением: — Мамка, а ты чего так вкусно сварила?

— Руки, Денис, отошли. Наверное, погода.

А через пару дней Дениска вышел во двор с проволокой в руках. Хотел поставить петлю на зайца, как отец когда-то ставил. Крутил проволоку и так, и эдак. Ничего не выходило. Чуть не плакал от злости.

Михаил смотрел на него из окна мастерской, потом вышел.

— Не так крутишь. Дай сюда.

— Сам разберусь, — буркнул Дениска.

— Разберёшься. Годам к сорока. Смотри: вот тут петля, вот тут закрепка. Ставить надо на тропе, где заяц ходит. Не поперёк, а вот так, чуть наискось. И руками не лапай, он запах чует. Ветками притуши.

Дениска смотрел, раскрыв рот. На следующее утро они пошли в лес вдвоём. А ещё через день Дениска прибежал домой с зайцем за уши и заорал на всю улицу: — Мамка, мамка, я сам, я сам поймал!

Оксана стояла на крыльце, посмотрела на сына, потом на Михаила, который шёл позади и делал вид, что он тут ни при чём. И впервые за месяц кивнула ему. Не как батраку, просто кивнула.

Декабрь пришёл с такими морозами, что птицы падали на лету. Сорок пять, а ночами и под 50. Вербогорье сидело по избам, дымило трубами и ждало, когда отпустит. А Оксана в первый же день декабря сказала Михаилу за завтраком: — Пойдёшь в лес на куницу.

Михаил отложил ложку.

— В такой мороз?

— Ты охотник или кто? Куница сейчас самая лучшая. Мех густой. Зимовье твоё на Яровом ключе стоит?

— Стоит.

— Вот и иди. Добудешь — половина твоя, половина моя.

Михаил прищурился. Что-то тут было не так. Зачем вдове куница? Шубу шить. Смешно. Продать? Так ей и корова нужнее, и крыша. Но спорить не стал. Уговор есть уговор.