Михаил проиграл вдове в карты, а расплачиваться ему предстояло целым годом работы в её доме

Три недели Михаил жил в лесу один. Ставил капканы, ходил по путикам, ночевал в зимовье, где за ночь печка остывала так, что вода в котелке замерзала. Куница шла хорошо. К Рождеству у него было девять шкурок, отличных, тёмных, с сединой. Такие в заготконторе брали по высшему сорту.

И там, в лесу, в тишине Михаил думал. Думал про Оксану, которая сидела за картами с таким лицом, будто на кону не дом, а спички. Думал про Дениску и его зайца. Думал про ружьё, которое сейчас висело у Оксаны над печкой. Про ружьё думать было тяжелее всего. Михаил старался про него не думать.

Вернулся он 27 декабря вечером, подходил к дому Оксаны, когда уже темнело, и ещё с улицы услышал голоса. У крыльца стояли колхозные сани, а в сенях, в распахнутой двери, стоял председатель колхоза Яков Ткач, грузный, в хорьковой шапке, с голосом, как у трубы.

— Ты, Оксана, мне тут не выкобенивайся. Ссуду Виктор брал? Брал. На дом брал? На дом. Колхоз деньги дал? Дал. Виктор помер, долг остался. До 1 мая не вернёшь — дом переходит колхозу. У меня в районе бумага лежит. Фельдшерский пункт тут сделаем, а ты с парнем в барак пойдёшь, место найдём.

Оксана стояла в дверях, бледная, но прямая.

— Яков Иванович, я вам в сентябре говорила: нет таких денег. Нету.

— Нету — значит, барак. А то я слыхал, ты себе батрака завела. Батрака кормить есть на что, а долг отдавать нечем.

Михаил снял лыжи, воткнул их в сугроб, поднялся на крыльцо.

— Вечер добрый, Яков Иванович.

Ткач обернулся и немного сдулся. Михаила он побаивался. Все в Вербогорье побаивались.

— А, Бондарь? С промысла?

— С промысла. Ты, Яков Иванович, чего на крыльце кричишь? Мороз, горло застудишь.

— Я по делу.

— Дело своё ты сказал. Теперь иди. Сани у тебя остывают.

Ткач побагровел.

— Ты мне не указывай, Бондарь. Ты тут никто. Батрак карточный. Над тобой вся округа смеётся.

Михаил шагнул к нему. Спокойно так шагнул, просто подошёл ближе. Ткач был ниже его на голову.

— Пусть смеётся. А ты иди, Яков Иванович, по-хорошему.

Ткач ушёл. Сани заскрипели по улице, затихли. Михаил повернулся к Оксане, хотел спросить про ссуду. Хотел сказать, что девять куниц — это деньги. Это почти половина. Хотел сказать много чего, но Оксана заговорила первой, и голос у неё был как лёд на Ланевице.

— Не твоё это дело, Михаил Сергеевич. Слышишь? Не твоё. Ты мне год отработать должен. Дрова, крыша, скотина. А в мои дела не лезь.

И захлопнула дверь. Михаил постоял на крыльце, потом пошёл в мастерскую, растопил печку и сел перед огнём. Девять куньих шкурок лежали у него на коленях. Он долго на них смотрел, а потом вдруг всё понял. Не до конца, но понял главное: про куниц, про то, зачем вдове охотник, про то, почему Оксана не отказалась, когда он поставил на кон себя. Он не знал только одного: что это была лишь половина правды.

Новый год в доме Кравченко встречали тихо, но впервые за три года не вдвоём. Ёлку Михаил с Дениской срубили на опушке сами, небольшую, пушистую. Дениска выбирал её полдня. Игрушек в доме было мало. Пара стеклянных шаров, ещё Виктор покупал, да бумажные цепи, которые Дениска клеил из старых тетрадей.

Михаил посмотрел на это и полночи сидел в мастерской. Утром тридцать первого на ёлке висели деревянные белки, зайцы и маленький медведь с бочонком мёда. Всё вырезанное ножом, гладкое, тёплое. Дениска ходил вокруг ёлки и не дышал.

А под ёлкой стояла деревянная лошадь с гривой из мочала, с колёсиками, с уздечкой из сыромятного ремешка.

— Это кому? — шёпотом спросил Дениска.

— А я почём знаю? — пожал плечами Михаил. — Дед Мороз, наверное, занёс. Я спал.

Оксана стояла у печки спиной к ним и долго-долго мешала кашу, которую мешать было давно не нужно.