Михаил проиграл вдове в карты, а расплачиваться ему предстояло целым годом работы в её доме

Дениска хохотал так, что упал со скамейки. Оксана прикрыла рот ладонью. Но Михаил видел: она смеётся.

А 3 января Дениска заболел. Вечером пожаловался, что глотать больно. Оксана дала ему тёплого молока с мёдом, укутала. К ночи у него поднялся жар. К полуночи горло распухло так, что Дениска дышал со свистом. Глаза мутные, губы сухие. Звал отца.

Оксана прибежала в мастерскую без платка, в одной кофте по морозу.

— Михаил, Михаил, проснись! Дениска… Он дышать не может.

Михаил был в доме через полминуты, посмотрел на мальчишку, послушал, как тот дышит, и лицо у него стало каменным.

— Фельдшер где ближайший?

— В Дубравине. Двадцать восемь километров.

— Коня.

Оксана побежала к Ткачу. Колхозные кони стояли на конном дворе. Ключи у председателя. Стучала в ворота так, что проснулась вся улица. Ткач вышел в исподнем, в валенках на босу ногу.

— Яков Иванович, Христом Богом прошу, коня. Дениска помирает.

Ткач зевнул.

— Ночью коня не дам. Буран на подходе. Загубишь скотину. Утром поезжай. И вообще, у меня распоряжение: кони для колхозных нужд.

И закрыл калитку. Оксана вернулась белая. Михаил уже одевался, вытащил из сарая нарты, на которых возил дрова, застелил их Оксаниным тулупом, который до Покрова был его. Сверху — ватное одеяло.

— Ты что задумал? — Оксана схватила его за рукав.

— На лыжах пойду, его на нартах потащу.

— Двадцать восемь километров ночью в буран?

— Утром может быть поздно.

— Михаил, я с вами.

Михаил взял её за плечи. Первый раз за всё время.

— Ты не угонишься. Я пойду так быстро, как только могу. Ты будешь отставать, я буду ждать. А ждать нельзя, слышишь? Нельзя. Иди к деду Аркадию. Утром он тебя на своей кобыле привезёт.

Оксана смотрела на него долго, потом кивнула. Они укутали Дениску так, что торчал только нос. Михаил впрягся в нарты, встал на лыжи. Оксана перекрестила их обоих, и Михаил ушёл в темноту.

Буран начался через час. Михаил шёл по реке. По льду Ланевицы было короче и ровнее. Ветер бил в лицо, снег набивался в глаза, в рот, за воротник. Дорогу он видел только по береговым елям, которые проступали сквозь метель тёмными пятнами.

Шёл и считал шаги. Сто шагов, ещё сто. Оглянулся на нарты. Дениска лежал тихо, слишком тихо. Михаил остановился, наклонился к нему.

— Денис, Дениска, живой?

— Дядя Миша! — прохрипел мальчишка. — Холодно.

— Потерпи, брат, потерпи. Скоро.

И пошёл дальше, быстрее. На двенадцатом километре Ланевица делала поворот, и там всегда была наледь. Вода выходила поверх льда и пряталась под снегом. Михаил это знал, но в буране не разглядел. Лыжа ушла вниз, по колено в ледяную кашу. Он рванулся, вытащил ногу, потом вторую. Нарты, слава богу, остались на сухом. Валенки промокли насквозь.

Через пять минут они превратились в ледяные колодки. Михаил знал, что это значит. Мокрые ноги в такой мороз. Если остановиться, развести костёр, переобуться, потеряешь час, а может, два. А Дениска дышит со свистом. Он не остановился.

Ноги сначала болели, потом горели, потом перестали чувствоваться совсем. Михаил шёл, как на деревяшках, падал, поднимался, снова шёл. Говорил с Дениской, чтобы тот не засыпал. Рассказывал ему про куниц, про медведей, про то, как Денискин отец однажды поймал на Ланевице щуку больше себя. Про Виктора Михаил раньше никогда не говорил ни с кем, а тут говорил и говорил, потому что Дениска, когда слышал про отца, открывал глаза.

В Дубравину Михаил вошёл в шестом часу утра, нашёл медпункт по красному флагу над крыльцом, барабанил в дверь кулаком, пока не открыла заспанная фельдшерица Лариса Олеговна, пожилая, в очках, в валенках. Она посмотрела на Михаила, потом на нарты. Больше ничего спрашивать не стала.

— Заноси быстро.

Дальше Михаил помнил плохо. Помнил, как Лариса Олеговна светила Дениске в горло лампой и ругалась сквозь зубы. Помнил запах спирта, какие-то склянки, шприц в кипятке. Помнил, как она сказала:

— Нарыв! Ещё бы часа три — и всё, задохнулся бы.