Ветер в тот день шёл по районному центру низом, как метла. Он гнал вдоль автостанции сухую полынную труху, обрывок автобусного расписания и чей-то потерянный варежный палец. На площадке пахло соляркой и мокрым бетоном.
Октябрь в этой степи начинается не с золота, а с этого запаха. Оксана стояла у третьей платформы, придерживая сына за капюшон. В левой руке она держала два билета, и картонные края уже размякли от её пальцев.
Рядом стояли две сумки: большая клетчатая, в каких возят всё на свете, и маленькая, детская, с нашитым отражателем. Павлу было семь. Он смотрел на голубя, который ковылял между лужами, и придумывал голубю имя.
Автобус в областной центр подали с опозданием. Дверь открылась с длинным вздохом, и очередь двинулась. И в эту секунду через площадку, наискось мимо киоска с пирожками, к ним пошла женщина.
Она шла быстро, но не бежала. Тёмно-вишнёвая юбка била её по щиколоткам. Через плечо у неё висела клетчатая сумка, точно такая же, как Оксанина, и это почему-то было первое, что Оксана заметила.
Волосы у женщины были убраны под платок, а на платке — мелкий, знакомый до боли узор. Женщина остановилась вплотную. Она не смотрела Оксане в лицо.
Она смотрела на шарф, повязанный поверх куртки Павла. Серый, пуховый, домашней вязки, с зубчатым краем. И протянула руку, и взялась за этот шарф двумя пальцами, как берут за край письма.
— Твоя работа, — сказала она. Не спросила.
Оксана дёрнула сына к себе.
— Женщина, отойдите.
Очередь текла мимо. Водитель уже щёлкал компостером.
— Твоя, — повторила женщина. — Я её знаю. Я эту кайму на базаре в руках держала. Одиннадцать зубцов и один короткий. Ты всегда один короткий делаешь, чтоб знать, где начало.
У Оксаны внутри что-то тихо оборвалось.
Даже муж не знал про короткий зубец. Женщина наконец подняла глаза.
— Ваш сын не должен туда ехать, — сказала она.
Дверь автобуса стояла открытой. От неё шёл тёплый воздух, и Павел уже тянулся к ступеньке, потому что ему было семь лет и он больше всего на свете любил ездить.
— Что вы сказали?
— Что слышала. Ваш сын не должен туда ехать. Сегодня никуда.
— Нас муж ждёт, — сказала Оксана, и голос у неё вышел не свой, а тонкий, чужой. — Отец его ждёт.
Женщина смотрела на неё долго, потом сделала полшага в сторону, освобождая дорогу, и произнесла спокойно, почти буднично:
— Твой дом на той неделе показывали чужим людям. Как невесту показывают. Со всех сторон.
И отошла.
Водитель крикнул, чтобы заходили или отходили. Павел уронил варежку под колесо. Оксана нагнулась.
— Когда?
Она разогнулась, дверь уже складывалась с шипением, и автобус пошёл, обдав их серым дыханием. Они остались на платформе вдвоём. Две сумки, два размягших билета и ветер…
