Дождь шёл третьи сутки, мелкий, нудный, из тех, что не льют, а просто висят в воздухе, и от него не спасал ни капюшон, ни зонт, потому что он всё равно находил щель и затекал за шиворот. Павел Андреевич Мельник стоял на крыльце приёмного покоя и курил уже вторую сигарету за смену, хотя обещал себе бросить с Нового года. Обещал третий год подряд.
И жена, пока была жива, каждый раз качала головой и говорила: «Ты же врач, Павел, ты же знаешь, чем это кончается». Жены не стало четыре года назад. Рак, который он, при всей своей должности заведующего терапией, разглядел слишком поздно, потому что искал болезнь у всех, кроме собственного дома.
С тех пор он жил один в бревенчатом доме на окраине посёлка. Держал старый внедорожник, который перебирал по выходным, просто для того, чтобы руки были заняты, и дочь Оля, звонившая ему по средам ровно в семь вечера, оставалась единственным человеком, ради которого он ещё оглядывался на часы. Городская больница была маленькой, двухэтажной, с обвалившейся местами штукатуркой и с тем особенным запахом хлорки и варёной каши, который не выветривается из таких зданий никогда, сколько ни ремонтируй.
Павел Андреевич работал здесь 22 года, из них последние девять — заведующим терапевтическим отделением. Хотя заведовать, по сути, было особо нечем. Три палаты, семь коек, одна медсестра на ночь и он сам.
В районе давно шли разговоры, что отделение сократят, а больных будут возить за 40 километров в область. И каждый раз, когда эти разговоры всплывали, Павел Андреевич чувствовал не страх за место, а старую, тупую усталость человека, который слишком долго держит на себе то, что давно должны были укрепить чужие руки. Машина скорой вылетела из-за поворота без сирены, только с проблесковым маячком, и это само по себе было плохим знаком.
Значит, везли кого-то, кому уже не нужна спешка криком, а нужна спешка руками. «Женщина, без сознания, найдена на обочине трассы у поворота к посёлку за лесом, — крикнул фельдшер, откидывая двери. — Ни документов, ни телефона».
«Сбита машиной или сама упала — непонятно. Гипотермия, пульс 110, давление плывет». Павел Андреевич шел рядом с каталкой и на ходу светил фонариком в зрачки, считал пульс на запястье, откидывал мокрые от дождя и грязи волосы со лба неизвестной.
Ей было на вид лет тридцать пять, может, чуть меньше. Трудно сказать точно, потому что лицо было изможденным, скулы торчали, губы потрескались, а под глазами лежали такие тени, какие не бывают от одной бессонной ночи. На ней была чужая, не по размеру мужская куртка, застегнутая криво, будто ее надевали второпях, в темноте, не глядя.
«Валя, зови сюда каталку в приемный, срочно кислород!» — сказал он медсестре, которая уже бежала навстречу с носилками. «И грелки, она вся синяя!» Валя Бондаренко работала с ним двенадцать лет и умела читать его голос лучше любого монитора, поэтому по голосу она поняла, что дело серьезное, и не задавала вопросов, а просто побежала выполнять. Она была из тех медсестер, которых в маленьких больницах ценят больше иного врача, потому что она помнила по именам не только пациентов, но и их собак, и умела успокоить истерику одной интонацией.
Пока раздевали и осматривали неизвестную, Павел Андреевич зацепился взглядом сразу за несколько вещей, и каждая царапнула отдельно. На внутренней стороне левого локтя россыпь мелких, аккуратных, будто по линейке, следов от уколов, старых и совсем свежих вперемешку, с той характерной пигментацией кожи, которая появляется от долгого, регулярного, годами повторяемого укалывания в одно и то же место. На запястьях тонкие, побелевшие от времени рубцы, ровные, будто от веревки или ремня, которые надевали не один раз, а систематически, годами, и кожа под ними успела зарубцеваться и снова содраться, и снова зарубцеваться.
И третье, самое странное: под задранным рукавом больничной рубашки, на плече, была свежая, еще сочащаяся ссадина, которая формой один в один повторяла оконную раму. Так бывает, когда человек протискивается через узкий проем, обдирая кожу о деревянный штапик и гвозди. На животе, чуть ниже пупка, старый, аккуратный хирургический шрам.
Аппендектомия, судя по виду, сделанная качественно, в нормальной больнице, а не где попало. «Гипотермия средней степени, сотрясение, множественные ссадины, истощение, старые и новые следы инъекций, рубцы от связывания на запястьях», — диктовал он, заполняя карту, и рука у него на мгновение остановилась над последней строчкой. «Данные неизвестны, оформляем как неустановленное лицо».
Он написал на титульном листе слово «Неизвестная» и поставил дату, и рука снова на мгновение замерла над этим словом, потому что что-то в этой женщине, уже сейчас, до всякого разговора, казалось ему неправильно спрятанным, как книга, которую специально сунули не на ту полку в чужой библиотеке. К вечеру у нее поднялась температура — 39,3. Рана на плече, видимо, воспалилась, началось легкое заражение…
