Село стояло на пологом скате, спиной к ветру, лицом к балке, по дну которой летом идёт вода, а осенью — только память о ней. От районного центра туда двадцать с небольшим километров. Сначала асфальт, потом грейдер, потом снова асфальт.
Новый, чёрный, ещё пахнущий, положенный два года назад, когда до фермы тянули ветку газа и заодно сделали дорогу. Это село — пуховое. Это значит, что почти в каждом дворе стоят козы, а почти в каждой избе зимой на коленях у женщины лежит платок.
Местная пуховая коза — животное некрасивое и великое. Она невысокая, лобастая, с жёстким остевым волосом. Под этим волосом у неё растёт пух — тонкий, серый, невесомый, самый тонкий козий пух в мире.
Его не стригут, его вычесывают гребёнкой, в феврале и марте, когда пух начинает отходить сам. Коза стоит на привязи, косит глазом, дёргает ногой, из гребёнки снимается облако, которое почти ничего не весит и стоит дороже мяса. Потом этот пух перебирают, потом чешут на щётке.
Потом прядут на веретене вместе с шёлковой или хлопковой нитью. Сам по себе пух держаться не будет, ему нужна основа, как человеку нужна причина. А потом вяжут.
Оксана вязала с 11 лет. Её научила мать, а ту — её мать, и так это шло по женской линии, как идёт цвет глаз. Вязала она хорошо, не просто хорошо, по-настоящему.
Её платки в районном центре на рынке разбирали не торгуясь, а паутинки — тонкие, свадебные, серо-белые — у неё брали заранее, под заказ и один раз даже увезли в далекий большой город, в подарок кому-то, кого Оксана никогда не видела и не увидит. Паутинка — это высший разряд. Настоящая паутинка должна пройти через обручальное кольцо и уместиться в гусином яйце.
Это не сказка и не фигура речи, это проверка. Кольцо кладут на стол, платок продевают через него, и если он прошёл, не собравшись в комок, значит, его вязала мастерица. Материнскую паутинку Оксана через кольцо продевала один раз в жизни, в 16 лет, при матери.
Мать тогда сказала: «Больше не тяни, нитка помнит», — и убрала платок обратно в наволочку, в сундук. Мать звали Лидия. Она умерла в апреле, еще до того, как Оксана с мужем купили дом.
Дом в селе был обычный — саманный низ, шлакоблочный прируб, шиферная крыша, сени с прогнившим углом, летняя кухня, сарай на четыре козы, огород в 12 соток и старая яблоня, которая плодоносила через год и обижалась, если её обрезать. Оксану этот дом принял сразу. Она это помнила отчётливо: как вошла первый раз, встала посреди пустой комнаты и в лицо ей ударило сквозняком из открытого окна, тёплым, пыльным, полынным, и она подумала: «Тут».
Мужа звали Саша. Он был на четыре года старше, работал в областном центре в автосервисе, приезжал по выходным, а последние года полтора — через выходные, а последние полгода — как получится. Он говорил «смена», он говорил «подработка», он говорил «ты же понимаешь, дом сам себя не кормит».
Оксана понимала, Оксана всегда понимала, это была её главная профессия — понимать. Павел родился, когда ей было 25. Мальчик вышел не в отца и не в мать, а в бабку Лидию: узкое лицо, тёмные брови, привычка молчать и думать.
В семь лет он умел вычесывать козу, различать пух первого и второго сбора на ощупь и читать вслух с выражением, которое учительница называла «слишком взрослым». Жили они небогато, совсем небогато. Детское пособие приходило небольшое, и приходило оно всегда 11-го числа, и 11-е число было в их доме событием.
Саша присылал деньги нерегулярно и всегда с формулировкой «вот, отложил», остальное давали козы, огород и руки. За зиму Оксана успевала связать шесть-семь больших платков и одну-две паутинки. Большой платок она сдавала в приемный пункт по цене, от которой у городского человека вытянулось бы лицо, а паутинку старалась продать сама, на рынке, и тогда получалось вдвое.
В ее куртке был секондхендовский подклад, а на телефоне — трещина через весь экран, заклеенная скотчем. Крыша над сенями текла третий год, и каждую осень Оксана подставляла туда синий таз, и Павел говорил, что таз поет. Но в доме было тепло, потому что печь она топила правильно, с вечера, полной закладкой дров, а как прогорит, закрывала вьюшку, и тепло стояло до утра.
И в доме было чисто, и на стене висели платки, не для продажи, а просто так, потому что мать так делала: связала — повесь, пусть подышит. Вот в этой жизни, ровной, бедной и по-своему прочной, в конце сентября раздался звонок.
— Оксан, — сказал Саша, — слушай сюда, я тут квартиру снял нормальную, двушку, на одной из городских улиц. Хватит уже этого, приезжай.
Оксана села на табурет. Она стояла у плиты и просто села, как была, с полотенцем в руке.
— Как приезжай?
— Так, с Павлом. Первого сентября он у тебя в селе в класс пошел, ну и что? Переведем. Тут школа знаешь какая? Тут английский со второго класса, бассейн.
— Саш!
— Оксана, ты хочешь, чтобы он всю жизнь козам хвосты крутил?
Она молчала. За окном шумела яблоня.
— Ты слышишь? — сказал он мягче. — Я не мальчик уже, я устал мотаться, давай нормально жить.
— А дом?
— А что дом? Дом стоит, никуда он не денется. Приедете, оглядитесь, понравится, потом решим.
И вот тут он сказал ту фразу, которую Оксана потом вспоминала сотни раз, ночами, в подробностях, с интонацией:
— Только вот что, документы захвати, свидетельство на Павла, свой паспорт, документ о регистрации по месту жительства. Тут регистрация по новому адресу нужна, чтоб в школу взяли. Мы вас там зарегистрируем, и все.
— А сниматься с регистрации здесь надо?
— Ну а как ты по двум адресам зарегистрируешься? — засмеялся он. — Сниметесь с учета здесь, потом зарегистрируетесь там. Это одна бумажка, там в одно окно делают, полчаса.
Оксана положила трубку и сидела еще долго, ей было тридцать два года. Восемь лет она была замужем. Жила одна с ребенком, вычесывала коз, топила печь, носила воду, когда замерзал насос, чинила забор, хоронила мать, вязала до трех ночи, чтобы купить сыну зимние ботинки.
И вот муж позвал ее жить вместе. Она должна была быть счастлива. Она и была счастлива.
Три дня. На четвертый она стояла на автостанции в районном центре, и женщина в темно-вишневой юбке держала двумя пальцами шарф ее сына. Они вернулись в село на попутке.
Довез сосед, который ездил в райцентр за комбикормом. Павел всю дорогу молчал, обиженный, потому что автобус ушел, а он так и не поехал. Оксана открыла калитку и сразу увидела.
Не увидела бы, если бы не искала. Но она искала. Калитка была на вертушке — простом деревянном бруске на гвозде, который надо повернуть.
Оксана всегда ставила вертушку вертикально. Мать так делала. Вертушка стояла поперек.
Оксана прошла во двор. У крыльца в размокшей глине отпечатался след. Большой, рифленый, с широким рисунком протектора.
Не сапог. Городской ботинок или кроссовок. И рядом еще один, поменьше, острый, с каблуком.
Она обошла дом. С южной стороны, там, где трава уже полегла, было натоптано. Кто-то стоял, отходил, снова подходил.
И на сарае, на притолоке, где Оксана в июле подкрашивала наличник, остался белый след. Кто-то тронул рукой позапрошлогоднюю побелку и вытер ладонь о доску. А в бурьяне у забора, зацепившись за репей, висела бумажка.
Оксана вытянула ее осторожно, как вытягивают занозу. Визитка. Плотная, глянцевая, чуть покоробившаяся от росы.
Недвижимость. Областной центр. Быстрый выкуп домов. Вадим.
Оксана стояла посреди своего огорода с этой визиткой в руке, и ветер тянул с балки полынью, и где-то за сараем требовательно кричала коза Ночка, которую пора было доить.
— Мам! — позвал Павел из сеней. — Таз опять поет.
Оксана сунула визитку в карман и пошла в дом. Вечером, уложив сына, она набрала мужа.
Он взял не сразу. На заднем плане играла музыка, и слышался женский смех. Короткий, быстро оборвавшийся.
— Ну, — сказал Саша, — чего не приехали?
— Автобус ушел.
— Как ушел? Оксан, ты издеваешься? Я отпросился, я на вокзал ездил.
— Саш, а к нам кто-нибудь приходил?
Пауза, совсем короткая, полсекунды. Но Оксана восемь лет слушала эту трубку и знала все ее паузы наизусть.
— В смысле?
— В дом, во двор, на той неделе, во вторник. Я в районном центре была, пух сдавала.
— Да откуда я знаю, кто к тебе приходил? — сказал он с раздражением, которое пришло на полтона позже, чем должно было. — Соседи, наверное. Ты чего вообще?
— Просто спросила.
— Ты билеты сдала?
— Сдала.
— Ну и дура, я тебе на новые не пришлю, у меня залог за квартиру ушел.
Он отключился первым.
Оксана сидела в темной кухне, печь потрескивала, остывая. На стене висели платки, три больших и одна начатая паутинка, натянутая на раму для растяжки. Она подумала: залог за квартиру.
Она подумала: он снял квартиру, значит, платил. Значит, у него были деньги. А в августе он сказал, что не может прислать восемь тысяч на форму, потому что зарплату задержали…
