На кухне моего погибшего сына стояла чашка горячего кофе. Над ней ещё поднимался пар, а рядом лежала тарелка с хлебными крошками. Я увидела всё это, когда открыла его дом через три месяца после похорон. И так и осталась стоять у порога, не понимая, как такое возможно.
Меня зовут Марина Мельник. Мне 65 лет. Три месяца назад я похоронила единственного сына Виктора и невестку Светлану. Они возвращались со свадьбы, попали под сильный дождь и разбились на мокрой дороге. После них остались трое детей: двенадцатилетняя Лиза, восьмилетний Миша и младшая Катенька, которой только исполнилось четыре.
Всех троих я забрала к себе, убрала из своей комнаты швейную машинку, ткани, коробки с нитками и кое-как разместила там детские кровати. Теперь по вечерам я проверяла уроки, искала потерянные носки, заплетала Кате косички, а потом ложилась и прислушивалась, не плачет ли кто за стеной.
Младшая всё спрашивала, когда мама с папой вернутся с неба. Миша иногда тоже задавал вопросы, на которые я не знала, как ответить, а Лиза больше молчала. В 12 лет она уже всё понимала, и от этого мне за неё было особенно тяжело.
В то утро, во вторник, наш адвокат Николай Григорьевич передал мне ключи от дома Виктора.
— Марина, надо понемногу решать, что делать с домом, — сказал он. — Можно подготовить его к сдаче. Для детей это было бы хорошим подспорьем.
Я понимала, что он прав. Троих внуков нужно было кормить и одевать. Одной пенсии и моего шитья на заказ на всё не хватало. Но даже думать о чужих людях в комнатах сына было больно.
Всё-таки собралась, взяла ведро, тряпки, моющее средство и поехала одна. Мне хотелось сначала самой пройти по дому, посмотреть, что убрать, что забрать детям, а что пока оставить на месте. Я ожидала, что внутри будет пахнуть пылью и закрытыми комнатами, но едва повернула ключ и открыла дверь, почувствовала запах поджаренного хлеба.
Поставила ведро у порога, прислушалась, потом прошла к кухне и увидела эту чашку. Кофе был горячим, его налили совсем недавно, а хлеб на тарелке кто-то уже успел съесть.
А тогда я стояла на кухне сына и первым делом подумала, что в дом забрался вор. Надо было тихо выйти и позвонить в полицию. Я даже повернулась к двери, но тут заметила фотографию.
Она стояла на столе рядом с чашкой в небольшой рамке, которой я раньше здесь не видела. На снимке Виктор обнимал худенького темноволосого подростка. За их спинами зеленели деревья. Видимо, фотографировались в каком-то парке.
Я взяла рамку и поднесла поближе к глазам. Снимок был недавний. За последний год Виктор похудел, и на фотографии это было заметно. Он улыбался так свободно, так по-доброму, словно рядом с ним стоял кто-то очень близкий. Только мальчика этого я не знала.
Крестник, сын кого-то из знакомых, ученик? Нет, какой ученик? Виктор ведь инженер, никогда не преподавал. Друзей его я знала, родственников тем более. Соседей тоже не раз встречала, но этого лица не помнила.
В глубине дома что-то скрипнуло. Я замерла с фотографией в руках, звук донёсся из хозяйственной комнаты, где у Светланы стояли стиральная машина и большая раковина. Сейчас, вспоминая тот день, я понимаю, что следовало сразу уйти, но тогда почему-то осталась.
Взяла стоявшую у стены швабру и медленно пошла по коридору. Половицы поскрипывали под ногами, и мне казалось, что в пустом доме это слышно слишком громко.
— Кто здесь? — спросила я и сама удивилась, что голос почти не дрожал. — Я полицию вызвала, выходите.
Никого я ещё не вызвала, просто надеялась напугать того, кто прятался внутри. За дверью было тихо, потом послышался сдавленный всхлип. Я остановилась. Там плакали, и по звуку было понятно, что это не взрослый мужчина.
Осторожно толкнула дверь концом швабры и увидела мальчика с фотографии. Он сидел на полу между стиральной машиной и раковиной, подтянув колени к груди, словно пытался занять как можно меньше места. Лет 16 или 17. Худой, бледный, в тёплом свитере, который я узнала сразу. Этот свитер я сама подарила Виктору на прошлый Новый год.
Мальчик дрожал и смотрел на меня с таким испугом, что я невольно опустила руку. Швабра выскользнула и стукнула об пол…
