Она знала, чем это кончается. Сначала пускают на три дня, а на четвёртый ты уже виновата, что дышишь.
Утром она встала до света, осторожно слезла с печи и увидела, что Мельник уже не спит: сидит за столом при лампе, делает записи в старой толстой тетради, а перед ним разложены по кучкам травы.
— Куда собралась? — спросил он, не оборачиваясь.
— На автобус. Спасибо вам за всё.
— Автобус в 7.
Он повернулся к ней.
— Сейчас пять. Куда поедешь-то? В райцентр к сестре, где тесно, или дальше по деревням стучаться?
Оксана не ответила. Ответить было нечего. Мельник отложил ручку, несколько секунд смотрел на неё, затем на печь, где спала Ира, свесив руку.
— Слушай сюда.
Он говорил с расстановкой, ещё не до конца договорившись с самим собой.
— Мне зимой одному тяжко. Хозяйство, корова, куры, огород под зиму убрать, дров заготовить, крышу над сенями латать. Когда бабка была жива, управлялись вдвоём. После неё я один всё тяну. Нанять некого, ко мне никто не идёт. Сама видала, как посылают.
Он усмехнулся углом рта.
— Если хочешь, оставайся. Не в дом, — быстро добавил он, опасаясь, что она поймёт неправильно. — Летняя кухня во дворе есть. Там печка, там жить можно. Протопим, законопатим. Будешь по хозяйству, а я обеспечу вас едой, дровами и теплом. Ребёнку до школы недалеко, в соседнее село возит машина. Даром никто ничего не даст, я знаю, но работай — всё отработаешь, честно.
Оксана слушала и не верила. Всё внутри у неё сжалось не от радости, а от страха. Она уже раз поверила в крышу над головой. Крыша оказалась свекровкина.
— А потом? — спросила она, понизив голос. — Через месяц, через два скажете: «Чужая, иди на все четыре».
Мельник посмотрел на неё с внезапным пониманием. Она вслух сказала то, о чём он и сам думал.
— Не скажу, — ответил он. — Меня самого всю жизнь выставляли. Я так с людьми не делаю. А не поверишь — твоё право. Иди на автобус, держать не стану.
Она осталась. Не сразу решила. Сказала на неделю. Огород помогу убрать, а там видно будет.
Он кивнул.
— Как хочешь.
Летнюю кухню отмывали вдвоём весь день. Ира таскала воду в ведёрке, важная оттого, что при деле. Мельник принёс старую, но крепкую кровать, вычистил печурку, замазал глиной трещину в трубе. К вечеру в кухоньке стало жить можно. Тепло, чисто, пахло известью и дымом.
Оксана постелила на кровать своё одеяло, положила Ирину куклу на подушку, и вдруг у неё защипало в горле: «Своё! Пусть чужое, пусть на неделю, но своё, где не выгонят к ночи».
— Мам, а мы тут будем жить? — Ира прыгала на кровати.
— По-настоящему не прыгай, кровать старая.
— А дядя Роман нам разрешил.
Оксана замерла с одеялом в руках.
— Ты откуда знаешь, что его Роман зовут?
— Он сказал, пока ты воду грела. Сказал, что его дядей Романом зовут, и ещё сказал, что у него кот был рыжий, только сбежал. Если я найду его во дворе, надо позвать. Кота Тихоном зовут.
Вот так. За один день дочь знала про него больше, чем она.
Наутро Оксана пошла в сельмаг купить соли, спичек, ниток на свои восемьдесят. Растянуть на что успеется. Магазинчик был один на всю Каменку, тесный, с прилавком, за которым стояла крупная громкоголосая женщина в оранжевом фартуке. Пока Оксана выбирала, за спиной у неё собрались две-три бабы. Зашушукались.
— Это ж которая к Мельнику прибилась, — сказала продавщица, будто и не Оксане, а всем сразу. — Верно бабы говорили: с детём, а ума нет. Ты хоть знаешь, милая, куда влезла?
Оксана положила на прилавок соль, спички.
— Сколько с меня?
— Да ты не отворачивайся, я тебе добра хочу.
Продавщица понизила голос до того особого шёпота, который слышно на весь магазин.
— Бабка его Таисия та ещё была. Надо — приворожит, а надо — и со свету сживёт. У Шульг вон корова пала, как она мимо прошла. У Бондарей, у моей родни-то, бишь, дитё горело в жару три дня, а она травой лечить взялась. Еле откачали. Ведьма и есть ведьма, а внук — семя её. Ты в его доме ешь, спишь, дитё туда завела. Ох, девка…
— Сколько с меня? — повторила Оксана без выражения.
— Семь, — обиженно сказала продавщица…
