Оксана отсчитала, взяла соль и спички и пошла к двери. У порога её тронула за рукав старушка, маленькая, сухонькая, в чистом платочке, с живыми внимательными глазами.
— Ты, дочка, их не слушай, — сказала она вполголоса, чтобы продавщица не услыхала. — Лара языком мелет, а сама к нему первая бегала от бессонницы. Я Надежда, баба Надя, живу через три двора от Мельника. Ежели что, заходи.
И, оглянувшись, добавила едва слышно:
— А Роман, он не порченный, он несчастный. Это разное.
Оксана шла обратно и несла в себе эти слова, как несла соль и спички. Осторожно, чтоб не рассыпать. Он не порченный, он несчастный.
Во дворе Роман чинил тот самый забор, который был местами подновлён свежими досками. Видно, занимался им не первый год. Менял по доске, когда появлялись деньги. Ира сидела рядом на чурбаке и подавала ему гвозди из банки, страшно гордая своей должностью.
— Держи прямо, — говорил он ей. — Во, помощница.
Ира сияла.
Оксана постояла у калитки, глядя на них, и поняла, что за одну ночь и один день в ней возникло чувство, забытое с марта. Ей не хотелось уходить, и это пугало её больше, чем все Ларины ведьмы, вместе взятые.
— Соль купила, — сказала она, входя во двор. — И спички. Сдачу верну, если посчитаете.
Роман посмотрел на неё поверх забора.
— Оставь сдачу себе.
После короткой паузы он добавил:
— В магазине небось наговорили.
— Наговорили.
Но он вбил гвоздь одним ударом.
— Теперь и про тебя будут говорить, раз со мной связалась. Подумай, пока неделя не вышла. Тебе-то ещё уйти можно, а как останешься — прилипнет.
Оксана поставила соль на крыльцо, посмотрела на дочь, которая забыла о голодной тревоге и уже деловито подавала гвозди чужому мужику, называя его дядей Романом.
— Гвозди-то у вас кончаются, — сказала Оксана. — Я в магазине видела, есть. Схожу ещё, куплю. Раз забор доделывать.
Роман ничего не ответил, только уголок рта у него дрогнул, так что, если б не смотреть внимательно, и не заметишь. А Оксана смотрела внимательно.
Неделя прошла, а Оксана не уехала. О неделе больше не заговаривали ни она, ни Роман. Слово само собой стёрлось, как стирается прошлогодняя дата на календаре.
Пришёл октябрь. По утрам лужа во дворе затягивалась тонким ледком, и жить без этого двора Оксана уже не смогла бы, даже если б захотела. Дни сложились в порядок. Она вставала затемно, растапливала печурку в летней кухне, будила Иру, кормила, вела к околице.
Оттуда в половине восьмого детей забирала школьный автобус и везла за 7 км в большое село, где была школа. Ира поначалу дичилась чужих ребят, а через неделю уже прибегала с автобуса с полным ртом новостей. У Димки хомяк. Марина Фёдоровна поставила звёздочку в тетради, а на большой перемене давали булку с повидлом.
Но однажды девочка вернулась притихшая и за ужином спросила, глядя в миску: — Мам, а мы правда у колдуна живём? Юлька сказала, у него бабка-ведьма была, и он всех портит, и я тоже стала порченная.
Роман, сидевший в углу с кружкой, не шевельнулся, только пальцы крепче стиснули ручку.
— Ешь, — сказала Оксана твёрдо. — Никакой он не колдун. Он нас с тобой от холода спас. А колдуны так не делают. Юльке своей скажи: кто других обзывает, тот прежде всего себя позорит.
Ира подумала: «А звёздочку я всё равно получила», — и повеселела.
Позже, когда девочка уснула, Роман долго сидел у печи без единого слова, а заговорив, не обернулся.
— Ты бы её от меня подальше держала. Ей же и достанется. Дети, они хуже взрослых.
— Она у тебя за столом впервые с самой весны просит добавки, — ответила Оксана. — Я лучше буду думать, как заткнуть рот её обидчика, чем как оттащить дочь от единственного нормального человека.
Он не ответил, но кружку поставил тише обычного.
Внутрь большого дома он пустил её не сразу. Сперва только двор, кухня, сени. А как-то в субботу сам сказал: — Приберись, если хочешь, я в поле, до вечера не буду.
И оставил открытым. Оксана мыла, скребла, выбивала половики и всё поглядывала на полки. Там, среди жестянок без надписей и холщовых мешочков, стояли тетради: толстые, старые, в клеёнчатых обложках с загнутыми углами…
