Она вытерла руки о фартук и открыла одну. Осторожно, как чужое письмо. Наклонный, аккуратный, довоенной ещё выучки почерк. От бессонницы. Пустырник, мелисса, шишки хмеля. Поровну. Ребёнку от кашля, если не сильный. Роженице после.
Дальше рисунки трав, засушенные листья между страниц, пометки на полях. Кому помогло, кому нет, когда собирать и как сушить, чтобы не испортить. Она так увлеклась, что не услышала, как вошёл Роман.
— Положи.
Голос был не злой, а какой-то придавленный. Оксана закрыла тетрадь, положила на место.
— Прости, я не собиралась читать, пыль вытирала.
Роман постоял, спустя минуту сам взял тетрадь и полистал её. Точно здоровался со старой болью.
— Бабкины. Таисии.
Он сел на лавку.
— Она меня растила. Мать моя, дочка её, померла, когда мне пять было. Отца я не знал, так вдвоём и жили.
Оксана не садилась, стояла с тряпкой в руках.
— Она травницей была, — продолжал Роман, глядя в тетрадь. — Настоящей, не ворожей, не гадалкой, травы знала, как аптекарь. Пол-Каменки к ней бегало. У кого жар, у кого поясницу схватило, роды тяжёлые. За ней среди ночи бежали, и она шла в любую погоду задаром, за яйца, за молоко, а то и так. Меня с собой таскала, я травы сушить помогал.
— Что случилось дальше?
— Пришёл плохой год.
Он закрыл тетрадь.
— Я мал был, но помню: хворь прошла по деревне, детская — горло. Двое ребятишек слегли за одну неделю. Тогда докторов сюда почти не возили. Ближайший фельдшер был за 30 вёрст. Кинулись к бабке. Она сразу говорила, кого можно травами отпаивать, а кого надо везти в город. Но разве до всех докричишься? Одного мальчонку не довезли, он помер.
— У Шульг корова в ту же осень пала, у Бондарей, у Ларкиной родни дитё в жару зашлось. В город свезли, откачали. Но напугались, и кто-то первый сказал: «А не бабка ли это?» Ходит по дворам, руки на всех кладёт, а после хворь, порча.
Он усмехнулся коротко и невесело.
— Люди, когда им страшно, ищут не причину, ищут виноватого. Причину не накажешь, а виноватого можно. Удобно, когда виноватая живёт на краю. Одна, странная, травами пахнет.
Он положил тетрадь на полку.
— К ней ходить перестали. Кто ночью придёт крадучись, а днём при всех — ведьма. Померла она, когда мне 20 было. На похороны трое пришли. Баба Надя, я да поп.
Оксана ничего не ответила. Она знала, каково это — быть удобной, виноватой. Свекровь ведь тоже не со зла её выгнала. Со страха за своё, за дом, за то, что жизнь короткая и ничего не отдашь обратно.
— А ты чего не уехал? — спросила она. — Молодой был. В городе бы никто не знал, чей ты внук.
Роман ответил не сразу.
— Собирался раз.
Он глядел в окно на бурьян за забором.
— Была тут одна Надя. Мы уж изговорились. А мать её пришла и сказала: «В колдовской род дочь не отдам, хоть режь». Надя, она не злая была, слишком робкая, побоялась. Уехала в город, вышла там за кого-то.
Он повёл плечом, сбрасывая старые воспоминания.
— Я и остался. Дом бабкин, скотина, могилка. Куда я всё это дену? Да и поздно уже бегать. Куда ни приедешь, везде надо кому-то нравиться. А я разучился.
Он встал, точно устыдившись, что наговорил лишнего.
— Ты не думай, я не жалуюсь. Живу и живу.
В тот вечер Ира никак не засыпала, ворочалась, куксилась, как часто бывало с ней после марта. Уснёт и вскинется, боясь, что за ночь мать исчезнет. Оксана вспомнила про тетрадь.
— Роман, там, у Таисии, был какой-нибудь сбор от бессонницы? Ребёнку не повредит?
Он посмотрел на неё внимательно, проверяя, не насмешка ли, снял с полки мешочек, отсыпал в кружку щепоть, залил кипятком, дал настояться, процедил.
— Мелисса и чуток мяты. Слабый настой, лишь чтобы успокоить. Полкружки на ночь, не больше. А завтра Ларе покажем, если сон не наладится.
После короткой паузы он добавил: — Мёду положи, а то горько. Мёд свой, в сенях.
Ира выпила тёплое, сладкое, поморщилась, но допила и уснула крепко, впервые за месяцы не вскидываясь. Оксана сидела рядом на кровати, слушала спокойное дыхание дочери и чувствовала, как внутри опасно оттаивает доверие…
