Комиссия удалилась ненадолго. Формально нужно было обсудить заключение, сверить документы, оформить решение. На самом деле исход уже был понятен всем. Мирон вышел в коридор и остановился у окна. За стеклом лежал снег, серый от больничного двора и утреннего света. Руки вдруг стали тяжёлыми, как после долгой операции.
Оксана Григорьевна стояла неподалёку. Она не подходила, пока их взгляды не встретились.
— Вы молодец, — сказала она тихо.
— Мы все успели в последний момент.
— Главное, успели.
Он кивнул. Ему хотелось позвонить Дарине, но заседание ещё не было завершено. Он только достал телефон, увидел её короткое сообщение «Я рядом. Жду новостей» и сжал аппарат в ладони.
Когда всех снова пригласили в зал, представитель ведомства зачитал решение без лишних интонаций. Комиссия не установила вины Мирона Андреевича Ковальчука в осложнении у пациента Павла Матвеевича. Напротив, выявлены признаки использования несоответствующего шовного материала и возможной подмены документации. Мирона следовало немедленно восстановить в операционной деятельности. Богдан Викторович Руденко подлежал временному отстранению от исполнения обязанностей до окончания служебной проверки, а материалы передавались в следственные органы.
Руденко сидел бледный. Когда прозвучало его имя, он хотел что-то сказать, но слова не сложились. Привычная власть, которой он годами пользовался как невидимым инструментом, исчезла за один час. Остался человек, пойманный на том, что считал невозможным доказать.
Семён Павлович лично проследил, чтобы приказ о восстановлении Мирона был оформлен в тот же день. Он не поручил это секретарю и не отложил «до завтра». Подписал, поставил дату, отдал экземпляр Мирону в руки.
— Прости, что пришлось отстранить, — сказал он устало.
— Вы действовали по процедуре.
— Процедура иногда похожа на костыль. Помогает идти, но не заменяет позвоночник. Хорошо, что ты не дал нам всем окончательно согнуться.
Новость разлетелась по больнице быстрее, чем закрылась дверь актового зала. Те, кто ещё вчера отводил глаза, теперь подходили пожать руку. Кто-то извинялся прямо, кто-то неловко говорил: «Мы же не верили до конца». Мирон принимал это спокойно. Он понимал, что страх заразителен, а слухи удобны тем, что позволяют не думать.
В приёмном отделении санитар, тот самый, что когда-то брезгливо бурчал над каталкой Зоряны, теперь поспешно уступил ему дорогу и пробормотал:
— Мирон Андреевич… хорошо, что всё выяснилось.
Мирон посмотрел на него и ничего не сказал. Иногда молчание было убедительнее выговора.
Расследование по делу Руденко продолжилось уже за стенами больницы. В последующие недели выяснилось, что схема тянулась почти три года. Через неё прошли десятки операций. Большинство пациентов, к счастью, обошлись без тяжёлых последствий, но нашлось ещё несколько случаев воспалений и расхождений швов, которые раньше списывали на возраст, слабый иммунитет или случайность. Теперь эти истории складывались в другую картину.
Данило, первым давший признание, получил более мягкое наказание за участие в схеме. Руденко предъявили куда более серьёзные обвинения. Позже до больницы дошли слухи о реальном сроке и запрете на медицинскую и административную работу на долгие годы. Мирон не испытывал злорадства. Ему было достаточно того, что этот человек больше не войдёт в операционную как хозяин чужих судеб…
