Полуденный зной лежал на главной городской улице, как раскалённая стеклянная крышка. Камень под ногами отдавал жаром, витрины дорогих магазинов слепили прохожих ровным блеском, а у самой стены, там, где людской поток распадался на равнодушные тени, сидел Марко. Ему было двадцать восемь, но усталое лицо с запавшими щеками и спутанные волосы делали его старше. Куртка давно потеряла форму, рубашка расползлась у воротника, брюки были в пятнах и пыли.
Когда-то его глаза наверняка могли казаться светлыми и живыми, но теперь в них осталась только мутная настороженность человека, который слишком долго ждал удара. Под тонкой тканью рубашки угадывались рёбра. Он смотрел на быстрые шаги, бумажные стаканчики, пакеты с едой, на людей, уверенных в своём праве идти дальше, и чувствовал себя не частью улицы, а чем-то случайно забытым у фасада.
Иногда кто-нибудь замедлялся рядом, но не для того, чтобы помочь. Люди поправляли сумки, перешагивали через вытянутые ноги, отводили лица, будто одно только признание его присутствия могло испортить им день. Марко давно научился различать эти взгляды: одни были испуганными, другие раздражёнными, третьи пустыми. Самыми тяжёлыми были пустые — в них он исчезал окончательно.
Голод уже не был обычной болью. Он жил внутри отдельным существом, сжимал желудок, поднимался к горлу сухой тошнотой, заставлял думать только о куске хлеба. Марко не ел больше двух суток. Иногда он шептал себе, что продержится ещё немного, но эти слова казались тонкой ниткой, натянутой над пропастью. Он сам слышал в них ложь.
Больше всего мучило не урчание в животе, а то, как быстро исчезала способность думать о чём-то кроме еды. Мысли становились короткими, как оборванные шаги: встать, дойти, найти, проглотить. И каждый раз, когда мимо проходил человек с пакетом из кафе, Марко ловил себя на унизительном желании протянуть руку не за деньгами даже, а просто за запахом тепла.
В переулке стояли мусорные контейнеры. Несколько раз Марко ловил себя на том, что смотрит туда слишком долго. Внутри могли быть остатки булок, недоеденный картофель, выброшенная упаковка с чем-то съедобным. Он отворачивался, будто от соблазна, стыдного и спасительного одновременно. Гордость у человека без дома выглядит нелепо, но именно она иногда удерживает его от последнего падения.
С угла тянуло запахом горячих сосисок и свежего хлеба. Продавец ловко вкладывал мясо в мягкие булки, поливал соусом, принимал деньги, улыбался покупателям. Аромат бил по Марко сильнее холода, сильнее ночного страха. Он стиснул зубы, чтобы не застонать от пустоты в животе. Можно было бы пойти в приют, подумал он. Но воспоминание о последнем разе сразу потянуло за собой липкий ужас. Только не туда. Тогда…
