Мастерская Назара Руденко ютилась на дальнем краю города, в длинной цепочке старых гаражных боксов, где в холодные месяцы тянуло мокрым металлом и промёрзшей штукатуркой, а летом под крышей стоял густой запах пыли, прогретого лака и дерева, которое помнило чужие дома дольше, чем люди помнили собственные обещания. К Назару свозили всё, от чего другие махнули рукой: комоды, рассохшиеся так, что ящики застревали на полпути; кресла с продавленными сиденьями; буфеты, треснувшие по бокам; тяжёлые столы, потемневшие от времени и семейных застолий. Умельцев, способных не просто склеить старую вещь, а вернуть ей вид и достоинство, почти не осталось. Назара в этом редком ремесле считали одним из лучших.
Жил он похоже на то, как работал: размеренно, немногословно, без лишнего блеска и показной теплоты. Женщины в его жизни появлялись время от времени, задерживались ненадолго и исчезали с одинаковой усталой растерянностью на лицах, будто выбирались из дома, где тепло, надёжно, чисто, но нечем дышать. Рядом с Назаром не было тревожно, голодно или страшно. С ним было спокойно до неподвижности. А потом это спокойствие начинало давить, как низкий потолок.
Его мать, София Григорьевна, третью неделю лежала в кардиологии. Сердце сдавалось приступами, и врачи говорили с Назаром слишком мягко, слишком осторожно, будто боялись не диагноза, а его молчания. Он приезжал к ней после мастерской, приносил чистые сорочки, яблоки, очки с новой оправой, но она всякий раз смотрела не на пакеты, а на его пустые руки: вдруг он наконец привёз фотографию, где рядом с ним стоит живая женщина, а не очередное обещание.
— Назарчик, — сказала она однажды по телефону слабым, но по-прежнему упрямым голосом. — Не делай вид, что не понял. Расписался ты или опять отложил?
— На пятницу назначили, мам. Документы подали, очередь подошла. Всё будет по правилам.
— Ты мне эту пятницу с весны показываешь, как морковку ослу. У меня, может, этих пятниц в запасе всего несколько, да и те врачи между собой делят. Карточку привезёшь?
— Привезу.
— Не просто привези. Сделай так, чтобы рядом с тобой на снимке была женщина, а не пустое место. И улыбнись, прошу тебя. Ты свои шкафы лаком покрываешь нежнее, чем с невестами разговариваешь. Руки у тебя золотые, никто не спорит, но лицо на росписи сделай человеческое. А то бедная подумает, что её не замуж зовут, а к нотариусу на завещание ведут.
Назар пообещал всё, что она хотела услышать, отключил телефон и ещё долго стоял перед старым буфетом, на котором должен был высохнуть последний слой лака. Своя жизнь всегда казалась ему делом, которое можно отложить: не сегодня, не сейчас, после заказов, после ремонта, после больницы. Но мысль о том, что мать может уйти, так и не успев поверить, что у сына всё наладилось, придавила грудь, словно мешок с мокрой стружкой.
Лидия Бондарь, женщина, с которой Назар собирался оформить брак, переносила дату с удивительной лёгкостью. У неё то болела десна, то портилось настроение, то, по её словам, «день был неправильный». Назар не умел торопить людей, особенно тех, кто уже одной ногой стоял у выхода. Когда Лидия всё-таки согласилась на пятницу, он решил: теперь сорваться нечему. София Григорьевна ещё держится. Штамп поставят. Утром он отвезёт фотографию, и мать хотя бы на несколько часов перестанет мерить его одиночество больничными стенами.
В назначенную пятницу Лидия так и не пришла…
