Назар сидел в зале учреждения регистрации, чувствуя, как парадный костюм, купленный много лет назад для чужого торжества, упирается в плечи и грозит предательски разойтись на животе, если вдохнуть глубже обычного. Сначала он смотрел на дверь. Потом на часы. Потом снова на дверь, уже не ожидая чуда, а будто выполняя обязанность перед собственным терпением.
Через полчаса телефон коротко дрогнул. Сообщение оказалось почти беззвучным по смыслу: «Прости. Не смогу. Потом всё объясню». Позже общие знакомые донесли и настоящее объяснение — у Лидии внезапно появился мужчина с деньгами, планами и тем блеском, которого Назару всегда не хватало.
Он убрал телефон во внутренний карман. В двадцать лет подобный удар мог показаться концом света, требующим ночей без сна и горьких слов. В пятьдесят три это выглядело не трагедией, а унижением: тесным, неловким и нелепым, как старый пиджак, у которого пуговица держится на последней нитке.
Назар уже встал, чтобы уйти, когда рядом остановилась регистратор Раиса Павловна — женщина с большим стажем, строгой причёской и опасной привычкой произносить вслух всё, что не успело задержаться в голове. Она кивнула в дальний угол зала.
— Вон посмотрите. Красавицу тоже бросили. Жених с утра пропал, ни звонка, ни записки. Сидит, бедняжка, будто крыло перебили. Чего добру пропадать? Берите её — я вас и распишу.
Назар повернул голову.
У стены сидела женщина, к которой слово «брошенная» подходило плохо, почти оскорбительно. Тёмные волосы спадали на плечи без нарочитой укладки, спина оставалась прямой, хотя лицо выдавало: держаться ей приходится через силу. В глазах стояла обида — не громкая, не театральная, а такая глубокая, что казённый зал с пластиковыми стульями, бледными стенами и запахом дешёвого средства для пола вдруг показался ещё более тесным. Женщина была здесь чужой, словно ошиблась дверью и теперь не знала, у кого спросить, как выбраться.
Она заметила взгляд Назара, насторожилась и сильнее прижала к себе сумочку.
— Вы это сейчас серьёзно сказали? — спросил Назар у Раисы Павловны.
— Ой, да что вы, — регистратор мигом прижала папку к груди. — Я же так, с языка сорвалось. Хотя оба заявления на сегодня действительно в работе. Если вторые стороны подтвердят отказ, а вы подпишете новое заявление, заведующая может разрешить нестандартное оформление. Теоретически, конечно.
— Теоретически, — повторил Назар и поднялся.
— Куда вы пошли?
— Знакомиться. Раз вы почти выдали нам направление к судьбе.
— Я ничего не выдавала! Я просто подумала вслух.
— Вслух думают: «Кажется, дождь будет». А вы дали вполне рабочую инструкцию.
Он подошёл к незнакомке, но сел не рядом, а через одно место, оставив между ними пустой стул. Так садятся люди, которые сами только что получили удар и понимают: чужую боль нельзя трогать локтем.
Женщина вздрогнула. Сумочка соскользнула с колен; она потянулась её поймать, но вместе с сумочкой на пол выпал телефон, а из расстёгнутой косметички выкатилась помада.
— Простите, — пробормотала она, краснея от беспомощности. — У меня сегодня всё падает. Даже то, что раньше годами лежало нормально.
Назар наклонился за помадой и тут же с глухим стуком ударился лбом о край соседнего сиденья.
— Начало многообещающее, — сказал он, потирая ушибленное место. — Не переживайте. Вчера я дома кран ремонтировал. Воду, как мне казалось, перекрыл, смеситель разобрал, ушёл за прокладкой. Возвращаюсь — соседи снизу в дверь стучат так, будто хотят вынести её вместе с косяком. Кричат, что у них на кухне дождь. Оказалось, я закрутил не тот вентиль. Пока ходил до магазина, дали напор. По полу плавали табуретки и котлеты, которые я размораживал на ужин. Практический вывод: даже если вы уверены в себе как великий мастер, проверяйте оба крана.
Незнакомка посмотрела на него сначала недоверчиво, потом её губы дрогнули.
— Котлеты жалко.
— Ушли в самостоятельное плавание. Зато соседи теперь здороваются особенно выразительно.
Она подняла помаду, защёлкнула сумочку и вдруг всмотрелась в него внимательнее.
— Странное чувство. Будто я вас уже где-то видела. Или не вас, а человека с таким же лицом. Хотя, может, это было в какой-нибудь прошлой жизни.
— В переселение душ я, пожалуй, готов поверить, — ответил Назар. — И в то, что некоторые встречи случаются не совсем случайно.
— Иногда я тоже так думаю. А иногда кажется, что люди придумывают знаки, лишь бы не признавать собственные ошибки.
— Тогда без знаков. Меня зовут Назар Руденко. Мне пятьдесят три. Занимаюсь реставрацией старой мебели. Квартира есть, работа есть, привычка чинить сломанное — тоже. Мать в больнице, сердце почти не держит. Она очень хочет увидеть меня женатым. Женщина, с которой я должен был сегодня расписаться, не пришла. Вот вся ситуация без украшений.
Незнакомка смотрела на него долго, будто решала, не участвует ли он в чьей-то очень дурной постановке.
— Вы всегда так знакомитесь?
— Нет. Обычно я вообще этого не делаю.
— Тогда всё ещё страннее.
— Не спорю.
Она помолчала, провела пальцем по металлической застёжке сумочки и словно шагнула с высокого берега, не проверив глубину.
— Олеся Вербицкая. Тридцать шесть. Преподаю фортепиано. Мужчина, с которым я жила, забрал мои накопления, переоформил на себя мою долю жилья и продал пианино моей бабушки. Я беременна. Срок маленький. Думаю, для вашего плана по спасению маминого спокойствия это не самый удобный вариант.
Слова прозвучали ровно, но сама Олеся удивилась, как легко они вырвались. Три года она училась молчать, выбирать безопасные выражения, обходить чужое раздражение по краешку. А перед этим незнакомым мужчиной в тесном костюме сказала всё сразу: без упаковки, без оправданий, без просьбы пожалеть.
Назар не отпрянул. Не стал показывать великодушие. Не выдавил из себя сочувственную улыбку.
— Раз ребёнок будет, значит, будет, — сказал он после короткой паузы.
— Вы всегда так говорите? Будто сверяете список деталей перед сборкой?
— Как именно?
— Вот так. Факт принят, заносим в ведомость. Вы, наверное, и кота бы так завели: пришёл — насыпаем корм.
У Назара чуть заметно дрогнули уголки губ.
— Котов не держу. Шерсть садится на свежий лак. Но логика в целом верная.
Олеся закрыла лицо ладонью и вдруг рассмеялась — коротко, нервно, с надломом, будто смех прорвал тугой узел в груди.
— Я сижу в учреждении регистрации, обсуждаю с незнакомцем воображаемого кота и брак, которого нет. Кажется, мне действительно пора домой.
— Вам есть куда ехать? — спросил Назар без жалостливой интонации, почти делово, как спрашивают о состоянии старой петли перед тем, как её менять.
Смех оборвался. Вопрос попал точно туда, куда она весь день старалась не смотреть. Формально жильё у неё было. На бумагах доля уже принадлежала Артёму Савченко — тому самому жениху, который сегодня даже не явился.
— Очень условно, — ответила она почти шёпотом.
Раиса Павловна наблюдала из-за стойки, прижимая к себе папку так крепко, будто та могла защитить её от последствий необдуманной реплики.
— Вы что, правда это обсуждаете? — не выдержала она.
Назар обернулся.
— Раиса Павловна, вы предложили. Мы рассматриваем.
— Я не предложила, я ляпнула! У меня тридцать лет работы с молодожёнами, нервы уже как старые нитки. Не всё же исполнять.
Олеся фыркнула и прикрыла рот ладонью. Назар покосился на неё, и между ними на секунду возникло странное, почти детское веселье. Не потому что было смешно. Просто абсурд оказался легче отчаяния.
— Я не сказала «да», — предупредила Олеся, глядя в потёртый линолеум.
— Вы пока просто остались, — ответил Назар. — Для начала и это уже было чем-то…
