Ледяная вонючая жижа ударила в лицо, затекла в рот, забила ноздри. Елена забилась, захрипела, но крепкие безжалостные руки держали её голову над грязным ведром, которое обычно использовали для мытья полов в туалете. Грубые пальцы впились в волосы, дёргая с такой силой, что казалось, скальп вот-вот оторвётся от черепа.
«Глотай, полицейская тварь, глотай!» – прошипел кто-то над ухом, и её снова окунули глубже до самых глаз. Вокруг стоял гогот. Не мужской, грубый и раскатистый, а высокий, женский, похожий на визг гиен, делящих падаль.
Это не было случайной вспышкой агрессии, не было обычной тюремной дедовщиной. Это был обряд. Приговор, вынесенный и приведённый в исполнение по законам, которых нет ни в одном уголовном кодексе мира.
Это была прописка, клеймение, превращение человека в вещь. Здесь те же законы, но исполнение их куда более изощрённое и ядовитое. Здесь не ломают кости так часто, здесь ломают душу.
Медленно, каждый день, с наслаждением. Всё началось всего шесть часов назад, когда скрипучие, проржавевшие ворота женской исправительной тюрьмы строгого режима с лязгом закрылись за спиной Елены.
Двадцать восемь лет, рост метр семьдесят, спортивное телосложение, коротко стриженные светлые волосы и взгляд, в котором ещё теплилась наивная вера в справедливость. Бывший следователь по особо важным делам, один из лучших оперативников своего отдела, теперь осуждённая на долгие двенадцать лет строгого режима. Приговор по сфабрикованному делу о получении взятки в особо крупном размере стал для неё шоком.
Она, которая всегда боролась с коррупцией, сама стала её жертвой. Пыталась засадить за решётку влиятельного городского чиновника, но у того оказались слишком длинные руки. Её подставили свои же, те, с кем она делила кабинет и выезжала на задержание.
Новость о том, что в тюрьму заехала бывшая следовательница, разнеслась по блокам быстрее инфекции. В этом закрытом мире, живущем по своим волчьим законам, слово «коп» было не просто оскорблением. Это была чёрная метка, приговор, который не подлежал обжалованию.
Когда её завели в камеру временного содержания, так называемый карантин, все разговоры мгновенно оборвались. Двадцать пар глаз впились в неё с плохо скрываемой ненавистью и брезгливостью. Воздух в камере был густым и тяжёлым, пропитанным запахами пота, дешёвого табака и застарелого отчаяния.
В самом дальнем, почётном углу, на единственной койке с относительно чистым бельём, сидела женщина лет пятидесяти с мёртвыми, как у глубоководной рыбы, глазами и тонкими поджатыми губами. Это была Паучиха, местная хозяйка, смотрящая за тюрьмой, отбывающая пожизненное за серию заказных убийств в девяностых. Она не сказала ни слова.
Она лишь окинула Елену долгим, ледяным, оценивающим взглядом, а затем едва заметно кивнула самой крупной и агрессивной из сокамерниц, женщине с короткой стрижкой и шрамом через всю щёку, которую звали Скальпель. Этот кивок был короче удара сердца, но для всех присутствующих он означал одно — команду «фас». Механизм был запущен.
После отбоя, когда шаги последней надзирательницы затихли в дальнем конце коридора, началось представление. Три тени отделились от своих коек и бесшумно двинулись к Елене. Она не спала, лежала с открытыми глазами, и сердце колотилось где-то в горле.
Инстинкт оперативника кричал об опасности. Она успела вскочить, принять оборонительную стойку. На секунду в глазах Скальпеля промелькнуло удивление, даже уважение.
Но лишь на секунду. «О, сучка ещё и дёргается», — прорычала она. Елена попыталась сопротивляться, взыграла профессиональная выучка, она даже смогла отбросить одну из нападавших.
Но силы были слишком неравны. Резкий профессиональный удар под дых вышиб воздух и согнул её пополам. Мир поплыл, и её поволокли по грязному полу в умывальник.
Сопротивление было сломлено быстро, жестоко и буднично, как будто они делали это сотни раз. Её опустили на колени перед ведром, которое приготовили заранее, смешав воду с отбросами из туалета и остатками тюремной похлёбки. И именно тогда началась та сцена, с которой мы начали наш рассказ.
Её окунали снова и снова, с садистским наслаждением заставляя глотать унижение, символически смывая с неё остатки прошлой, полицейской жизни. «Теперь ты не следовательница, теперь ты пария». «Поняла, сука?
