Когда мне позвонили в половину второго ночи и сказали, что мою дочь держат в отделении, я не сразу понял, что именно изменилось в этом мире. Не понял, что та жизнь, которую я строил последние шесть лет, тихая, почти обычная, без крови на руках и без трупов в подвалах, закончилась в ту секунду, когда я услышал ее голос в трубке. Она не плакала.
Это было хуже, чем слезы. Она говорила ровно, почти механически, как человек, которого сломали и собрали обратно неправильно:
— Папа, не приезжай, все нормально. Папа, пожалуйста, не приезжай.
Я приехал. Меня зовут Богдан Петрович Соколенко.
В девяностые меня знали под другим именем — Сокол. Сейчас мне 47 лет, я вешу 90 килограммов, хожу в костюмах из ателье и езжу на черном «Мерседесе» с тонированными стеклами. У меня есть строительная фирма, два торговых склада, доля в местном мясокомбинате и тихий загородный дом в 20 километрах от города, где по выходным я жарю шашлыки и слушаю, как дочь играет на пианино.
Соседи думают, что я успешный предприниматель. Часть городских чиновников знает, что я немного больше, чем просто предприниматель. И только очень небольшой круг тех, кто еще помнит девяностые, знает, кем я был на самом деле и чего мне стоило стать тем, кто я есть сейчас.
Моей дочери Марине 21 год, она учится в университете на экономическом факультете. Светлая, умная, немного замкнутая после смерти матери три года назад. Она не знает про девяностые, не знает про Сокола.
Она знает папу — строгого, немногословного, но бесконечно любящего. Мы ужинаем вместе по пятницам. Она рассказывает про учебу, я слушаю.
Это лучшие часы моей недели. В ту ночь, в половину второго, все это едва не закончилось. Я доехал до отделения за 20 минут.
Снаружи — обычное здание, серый бетон, ржавая вывеска, два фонаря над входом, один из которых мигал через раз. Внутри — запах застарелого табака, хлорки и чего-то еще, что я хорошо знаю с девяностых. Запах власти над беспомощными людьми, запах безнаказанности.
Дежурный за стойкой — молодой парень лет 25, круглолицый, с маленькими глазами, которые сразу стали внимательными, когда я вошел. Поднял голову от журнала.
— По какому вопросу?
— Соколенко. Моя дочь здесь. Марина Соколенко.
Он что-то изобразил на лице, что-то похожее на сочувствие.
Но на самом деле это было другое. Это было удовольствие от чужой беспомощности.
— Задержана по подозрению в хранении. Ведется оформление. Посетителей не принимаем.
Я стоял и смотрел на него.
Ровно семь секунд. Он выдержал взгляд. Молодой, наглый, уверенный в своей форме.
Потом я развернулся и вышел. На улице я закурил. Первую сигарету за два года.
Я стоял под мигающим фонарем и курил. И думал очень четко, очень спокойно. Тем холодным, почти клиническим спокойствием, которое раньше люди называли страшным.
В девяностые меня боялись не за то, что я кричал или бил первым. Меня боялись за то, что я молчал и думал. И за то, что после этого молчания всегда что-то происходило.
Прошло шесть лет. Я думал, что эта часть меня умерла. Я ошибался.
Марину я забрал в половину пятого утра. Она вышла из какой-то боковой двери. Невысокая, в светлой куртке, которую я купил ей на прошлый день рождения.
Куртка была помята. Волосы растрепаны. Она шла, глядя вниз, и только когда увидела меня, остановилась на долю секунды, как будто не ожидала.
Я не обнял ее сразу. Я посмотрел. Посмотрел так, как смотрит человек, который умеет читать людей.
По осанке, по тому, как держит руки, по микровыражениям, которые невозможно контролировать. Она была напугана. Нет, она была сломлена.
Это разные вещи. Напуганный человек хочет убежать. Сломленный уже не знает, куда.
Я обнял ее. Она не заплакала. Просто стояла, уткнувшись лицом в мое пальто, и молчала.
И я молчал тоже. Мы простояли так, наверное, минуты три. По дороге домой она рассказала…👉Продолжение, нажмите на кнопку «Вперед» ниже👇👇👇
