— Ты это людям подаёшь? — взревел Богдан так, что у Ярины внутри всё сжалось, и на глазах у всех метнул в неё тарелку.
— Для чего я вообще женился? Чтобы меня такой дрянью кормили? — он уже не говорил, а сипел, и его пальцы, липкие от сметаны, теста и мясного сока, грубо прошлись по её щеке.
Ганна Тимофеевна, его мать, сидела рядом со своими подругами и смеялась так раскатисто, будто видела не унижение живого человека, а весёлую сценку за праздничным столом.
Ярина не закричала. Не вскинула руку. Не стала ничего доказывать.
Она стояла неподвижно, чувствуя, как тёплая жирная капля медленно сползает к подбородку, потом молча стёрла её ладонью.
А Богдан, довольно фыркнув, пошёл в туалет.
Через несколько минут за закрытой дверью раздался такой отчаянный вопль, что у Ганны Тимофеевны вилка выскочила из пальцев, а её приятельницы разом подались назад, с грохотом отодвинув стулья.
С самого утра суббота казалась тяжёлой и липкой. Не день, а густая масса, которая медленно растекалась по квартире, заполняя углы ожиданием. За окном стоял июльский вечер — ещё светлый, но уже утомлённый, с мягким золотистым отсветом на стёклах соседних домов. На кухне пахло мукой, луком, свежемолотым перцем и сырым мясом.
На столе стояла глубокая миска с фаршем. Ярина смешала свинину и говядину поровну — именно так Богдан когда-то любил больше всего. Лук она прокрутила два раза, чтобы начинка была нежнее. Соль добавила на глаз, но глаз у неё был точный. Перец смолола не из пакетика, а из старенькой мельнички, которую много лет назад привезла бабушка.
Эта квартира осталась Ярине от бабушки. Для других — обычное старое жильё с книжными шкафами, тяжёлыми коврами, круглым столом у окна и старым сервантом, где стекло звенело от каждого неловкого движения. Для Ярины — место, где ещё держалось бабушкино тепло. Здесь помнили её руки, её тихий голос, её чай с мятой, её привычку раскладывать пасьянс по вечерам и гладить внучку по волосам, когда та приезжала после тяжёлого дня.
Квартира была не просто квадратными метрами. Она была последним устойчивым берегом, где Ярина могла дышать свободно.
И именно сюда вечером должна была явиться Ганна Тимофеевна.
Конечно, не одна. Одна она появлялась редко, будто без сопровождения теряла часть своей власти. Сегодня вместе с ней собирались приехать две её постоянные спутницы — Раиса и Жанна. Женщины шумные, пахнущие резкими духами, с голосами, от которых хотелось закрыть форточку, и с привычкой обсуждать чужую жизнь так, будто им её выдали для проверки.
Ярина уже заранее видела их появление. Ганна Тимофеевна войдёт первой — нарядная, уверенная, с таким выражением лица, будто недостатки в квартире найдены ещё до того, как она переступила порог. За ней проследует Раиса, вечно немного обиженная и готовая смеяться над всем, что задевает не её. Потом Жанна — с мягкой улыбкой и ядовитыми фразами, которые она умела произносить невинно, будто просто случайно уронила слово.
Ярина высыпала муку на стол, сделала в белой горке углубление, влила воду, разбила яйцо. Ладони двигались привычно. Смешать. Подсыпать. Прижать. Перевернуть. Снова прижать. Тесто постепенно становилось гладким, тёплым, упругим. В такой работе было спасение: если соблюсти меру, терпение и последовательность, результат зависел от тебя, а не от чужого настроения.
В библиотеке, где Ярина работала уже двенадцать лет, это ощущение порядка тоже помогало ей держаться. Последние пять лет она заведовала отделом редких изданий. Там были старые переплёты, карточные каталоги, бумажная пыль, особая тишина и осторожные пальцы, которые не позволяли себе резкости. Книги имели историю, место и вес. Дома же в последнее время всё чаще казалось, что даже воздух потерял надёжность.
Она раскатала тесто тонко, почти до прозрачности. Столешница проступала под ним бледным рисунком. Богдан когда-то обожал её пельмени. Ел горячими, обжигался, дул на вилку, смеялся и просил ещё.
— У тебя они какие-то особенные, — говорил он в первые месяцы после свадьбы. — У мамы вкусно, не спорю, но у тебя мягче. Как дома, только лучше.
Тогда Ярина верила этим словам. Они казались не комплиментом, а обещанием. Она смеялась, пачкала ему нос мукой, он ловил её за талию, целовал в висок и называл своим чудом.
Теперь того Богдана почти не осталось…
