Он всё ещё жил рядом с ней. Спал на второй половине кровати, забывал чашки возле компьютера, бросал рубашки на стул, спрашивал, куда делись его носки. Но в нём поселилось что-то чужое: колючая усталость, раздражение, привычка требовать и обесценивать. Всё чаще в его голосе звучала не его собственная интонация, а материнская — недовольная, властная, уверенная, что мир обязан подстроиться.
Ярина вырезала стаканом кружочки, выкладывала фарш, защипывала края. Один пельмень. Второй. Пятый. Двадцатый. Пятидесятый. На доске выстраивались ровные белые полумесяцы, аккуратные, почти одинаковые. Она лепила их с упрямой тщательностью, будто от ровности края мог зависеть вечер.
Ей хотелось, чтобы всё прошло тихо. Чтобы Ганна Тимофеевна не нашла лишнего повода. Чтобы Богдан не вспыхнул. Чтобы женщины поели, поговорили, разошлись, а Ярина потом вымыла посуду, закрыла дверь и наконец позволила себе выдохнуть.
В последнее время вся её жизнь всё чаще сводилась к этому: лишь бы он не сорвался.
Богдан мог взорваться из-за любой мелочи. Суп слишком горячий. Пульт не на месте. Подруга позвонила позднее, чем ему нравилось. В ванной закончился шампунь. На рубашке осталась складка. Раньше он был мягче, смешливее, легче. Теперь рядом с ним каждое слово приходилось выбирать осторожно, словно идти босыми ногами по рассыпанному стеклу.
Ярина долго убеждала себя, что это временно. Работа давит. Усталость накопилась. Может, конфликт с начальством. Может, возрастная тревога. Может, он просто не умеет говорить о том, что болит. Но где-то внутри она уже знала: дело не только в работе. После каждого визита матери Богдан будто возвращался не совсем собой. Он привозил её интонации, её раздражение, её уверенность в том, что Ярина недостаточно старается.
Когда последний пельмень лёг на доску, Ярина убрала часть в морозильник, часть оставила на ужин. До прихода гостей оставался час. Нужно было нарезать салат, накрыть стол, переодеться, привести в порядок лицо, которое уже сейчас выглядело так, будто день прошёл не на кухне, а в долгом споре.
Богдан лежал в гостиной на диване, вытянув ноги и глядя в телефон. Ярина почти весь день провела у плиты, но он ни разу не спросил, нужна ли ей помощь.
— Ты там закончила? — бросил он, не отрывая глаз от экрана.
— Пельмени готовы. Сейчас салат доделаю. Отварю уже перед подачей.
— Смотри только, не ударь в грязь лицом, — сказал он так, будто речь шла не о семейном ужине, а о важной проверке. — Мама всем рассказала, что ты у нас мастерица по пельменям. Раиса с Жанной специально едут оценивать.
Ярина задержалась у дверного проёма. На мгновение ей показалось, что сейчас он улыбнётся, смягчит сказанное, добавит что-нибудь обычное, человеческое. Но Богдан всё так же смотрел в телефон.
Она промолчала. Пошла в ванную, открыла кран и долго слушала шум воды. В зеркале отражалась женщина тридцати двух лет: тонкое лицо, серые уставшие глаза, волосы, наскоро собранные в узел. Когда-то она помнила себя другой — лёгкой, живой, уверенной. Рядом с Богданом она постепенно становилась тише. Сначала уступала из любви. Потом ради мира. Потом просто потому, что привыкла не провоцировать.
Сегодня надо было выдержать. Просто ещё один вечер.
Она надела синее платье — простое, но хорошо сидящее. Подкрасила ресницы, пригладила выбившиеся пряди. В гостиной поправила скатерть, расставила тарелки, разложила приборы. Поставила салат, закуски, графин с водой. Богдан вынес бутылку крепкого алкоголя — Ганна Тимофеевна попросила «для настроения», хотя Ярина терпеть не могла, когда в её доме много пили.
Звонок прозвучал ровно в семь. Длинно, резко, требовательно — будто человек за дверью нажимал не кнопку, а надавливал на чужое терпение.
Богдан вскочил так быстро, словно не видел мать несколько месяцев, хотя она звонила ему каждый день, а иногда и по нескольку раз.
— Мамочка, наконец-то! Проходите, проходите!
Голоса ворвались в прихожую раньше самих женщин. Шорох пакетов, звон браслетов, тяжёлый запах духов, громкое замечание про духоту — и вот Ганна Тимофеевна уже стояла в гостиной.
На ней было всё лучшее сразу: крупные серьги, массивная цепочка, кольца с цветными камнями, яркая помада и платье с блестящей нитью. Она выглядела не как гостья, а как хозяйка маленького шумного царства, пришедшая проверить, не нарушили ли порядок без её разрешения.
Раиса и Жанна вошли следом. Обе в пёстрых нарядах, с причёсками, застывшими от лака. Они окинули квартиру внимательными взглядами — так на рынке осматривают вещь, заранее решив, что цена ей завышена.
— Здравствуй, Яриночка, — протянула Ганна Тимофеевна, подставляя щёку с таким видом, будто это была не любезность, а обязанность для невестки. — Ну, встречай нас.
— Добрый вечер. Проходите, пожалуйста, — ровно ответила Ярина. — Рада, что вы приехали.
Слово «рада» прозвучало почти правдоподобно…
