Ей было тридцать девять, и последние годы Олеся Коваленко всё чаще ловила себя на странной мысли: она не живёт, а только удерживает на руках разваливающийся быт, как тяжёлого больного, которому уже нечем помочь. В квартире на окраине большого города постоянно гудел старый холодильник, в раковине копилась посуда, на столе лежали квитанции, письма от банка и уведомления, от которых внутри становилось пусто. После гибели мужа дом будто потерял дыхание. Вещи оставались на местах, но запах прошлого постепенно уходил из комнат, и именно это пугало её сильнее долгов.
Олеся работала медиком много лет. Она умела ставить капельницы в темноте, успокаивать людей перед операцией, слышать беду в дыхании пациента раньше, чем приборы начинали пищать тревожным сигналом. Но за стенами больницы её собственная жизнь давно не поддавалась лечению. Зарплаты едва хватало на самое необходимое, проценты по кредиту росли, а разговоры с сотрудниками банка каждый раз заканчивались одним и тем же: если она не найдёт деньги, квартиру заберут.
В тот вечер она сидела за кухонным столом, подперев ладонью висок, и бездумно смотрела на экран телефона. В закрытом чате для медицинских работников появилось сообщение о срочной вакансии: личный врач-сиделка для частного пациента за границей, высокий гонорар, строгая конфиденциальность, выезд почти немедленно. Олеся перечитала текст несколько раз. Всё выглядело слишком заманчиво, чтобы быть простым и безопасным. Но на столе лежали счета, и каждый лист бумаги напоминал ей, что осторожность иногда становится роскошью.
Через несколько дней она уже стояла в огромном аэропорту жаркого приморского города, где воздух пах нагретым камнем, пряностями и выхлопными газами. За стеклянными стенами дрожали от солнца дороги, блестели башни, а люди вокруг двигались уверенно, будто каждый знал цену своему времени. У выхода её ждала женщина в длинном тёмно-синем платье. Она держалась прямо, почти неподвижно, и только глаза выдавали усталость.
— Доктор Коваленко? — спросила она негромко.
— Да. Олеся.
— Меня зовут Захра. Я служу в доме, куда вас пригласили. Прошу, машина уже ждёт.
В дороге Захра говорила мало. Автомобиль бесшумно скользил по широким магистралям, мимо стеклянных зданий, пальм, фонтанов и фасадов, сверкающих так ярко, что Олесе приходилось щуриться. Город казался созданным не для обычной жизни, а для чужой мечты, слишком дорогой и слишком гладкой. Но чем дальше они уезжали от шумного центра, тем сильнее в голосе Захры появлялась настороженность.
— Я должна предупредить вас, доктор, — сказала она, не поворачивая головы. — Наш господин болен давно. Болезнь тяжёлая. И характер у него… непростой.
— С трудными пациентами я встречалась, — ответила Олеся. — Не думаю, что меня легко испугать.
Захра посмотрела на неё через зеркало.
— Так говорили все.
Эти слова прозвучали не как угроза, а как печальное воспоминание. Олеся хотела спросить подробнее, но машина уже сворачивала к высоким воротам. За ними поднимался дворец — огромный, белокаменный, с куполами, арками и башнями, будто выросший посреди песка из чьего-то гордого сна. Ворота раскрылись без скрипа, и автомобиль въехал во внутренний двор, где мрамор отражал свет, а вода в фонтанах казалась слишком холодной для этой земли.
О его хозяине здесь говорили шёпотом. Шейх Карим аль-Мансур обладал состоянием, о котором складывали легенды. Ему принадлежали отели, корабли, земли, компании, целые цепочки чужих судеб. Но богатство давно перестало быть главной темой разговоров. Гораздо чаще вспоминали его болезнь. Лучшие врачи, приглашённые из разных концов мира, не могли объяснить, что именно разрушает этого человека. Приступы боли, бессонница, внезапная слабость, тяжёлое дыхание, ярость, которой боялись даже охранники, — всё появлялось и исчезало без видимых причин.
За полгода из дворца ушли шесть сиделок. Не уволились спокойно, не попросили перевода, а именно ушли, почти бежали. Каждая подписывала договор на огромную выплату, каждая надеялась продержаться хотя бы месяц, и каждая возвращалась из покоев шейха с лицом, на котором будто гасили свет. Женщины отказывались от денег и повторяли одно: рядом с ним нельзя оставаться.
В агентстве сначала шутили. Богатые люди всегда капризны, а слухи о проклятиях хорошо продаются. Но потом шутки стали тише. Слишком одинаковыми были эти бледные лица, слишком сильно дрожали руки у тех, кто ещё вчера казался опытным и хладнокровным.
Последняя сиделка покидала дворец ночью. В коридоре пахло ладаном, лекарствами и страхом. Женщина снимала белый халат медленно, будто каждое движение давалось ей с трудом. На шее у неё блестел маленький знак на цепочке, пальцы сжимали его так, что костяшки побелели.
— Я не вернусь, — прошептала она. — Пусть Бог будет свидетелем, я туда больше не войду.
Захра стояла напротив, сдержанная и строгая. Её лицо оставалось спокойным, но под глазами залегли тени.
— Вас никто не удерживает, — сказала она. — Но бегство тоже оставляет след.
Когда двери закрылись, дворец снова погрузился в тяжёлую тишину. Где-то за стенами шевелился ночной ветер, и в этом шорохе было что-то похожее на предупреждение. Захра долго стояла посреди коридора, потом подняла взгляд к резному потолку, словно там мог быть ответ.
— Господин, — произнесла она в полумрак, — нам нужна новая сиделка.
Из глубины комнаты донёсся хриплый мужской голос:
