Белый гроб выглядел чужим среди сырой осенней земли.
Ольга Ивановна Кравчук стояла неподвижно, глядя туда, куда смотреть было невозможно, и всё равно не отводила глаз. Её дочь лежала внутри — тридцативосьмилетняя Ирина, её Иринка, которая ещё недавно говорила по телефону хрипловатым усталым голосом, уверяла, что ничего страшного не случилось, что она просто переутомилась и немного придёт в себя.
Не пришла.
Ольга Ивановна держала спину прямо. За тридцать два года работы учителем математики она научилась не распадаться на людях. Умела стоять у доски, когда внутри ломало от собственной боли, умела говорить ровно, когда хотелось замолчать навсегда. Лицо держалось само, словно привычка была крепче человека.
Ветер шевелил редкие жёлтые листья на кладбищенских деревьях. Кто-то позади всхлипывал, кто-то переминался с ноги на ногу, священник произносил положенные слова спокойным, ровным голосом. Всё это будто происходило в стороне, в другом пространстве, куда Ольга Ивановна не могла дотянуться.
По другую сторону могилы стоял Владислав Романюк, муж Ирины.
Ольга Ивановна смотрела на него без слёз. Так когда-то смотрела на сложную задачу: не сразу решала, не бросалась, не торопилась, а удерживала перед глазами условие, пока из хаоса не начинала выстраиваться логика.
Владислав был высокий, широкоплечий, аккуратно выбритый. Скорбел он безупречно: подбородок чуть опущен, губы сжаты, взгляд потемневший, плечи словно отягощены утратой. Но в этой скорби было что-то слишком правильное, слишком выверенное. Ольга Ивановна вдруг ясно поняла: он не проживал горе, он демонстрировал его. Носил, как дорогой костюм, подобранный к случаю.
Данила она заметила не сразу.
Внук стоял чуть в стороне, возле старого дерева, обеими руками придерживая трость. Ему было шестнадцать. ДЦП с рождения — ноги слушались не до конца, правая рука была слабее, походка требовала усилия и внимания. Он всегда двигался так, будто заранее просчитывал каждый сантиметр пола, каждую неровность, каждую возможность потерять равновесие.
Но сейчас он почти не двигался. Просто стоял и смотрел не на гроб, не на отца, не на людей. Куда-то мимо, внутрь себя.
Лицо у него было спокойное. Слишком спокойное для мальчика, который хоронил мать. Не пустое, нет. Закрытое. Так закрывают окна перед бурей, когда знают, что стекло всё равно может не выдержать.
Когда гроб опустили, когда влажные комья земли с глухим стуком ударили по крышке, Ольга Ивановна зажмурилась. Не надолго. На несколько секунд. Ровно настолько, чтобы не упасть.
Потом открыла глаза.
Люди начали расходиться не сразу. Близкие и дальние знакомые ещё стояли у ограды, будто не понимали, что теперь нужно делать руками, ногами, голосом. Кто-то говорил тихие слова, которые всегда говорят на похоронах и которые никогда никого не спасают.
Владислав подошёл к Ольге Ивановне, когда земля ещё была рыхлой, когда последние слова ещё не успели раствориться в воздухе.
Он не стал подбирать выражения. Не сделал вид, что разговор тяжелый. Просто наклонился ближе и произнёс вполголоса, деловито, почти буднично:
— Ольга Ивановна, давайте без лишних сцен. Данила вы к себе забираете? Или мне завтра оформлять его в учреждение? У меня нет возможности тащить на себе такую обузу. Мне ещё жить дальше.
Ольга Ивановна посмотрела на него.
Потом перевела взгляд на внука. Данила стоял у дерева всё так же, трость держал обеими руками. Услышал он или нет, понять было невозможно.
— Забираю, — сказала она.
Владислав кивнул, словно получил подпись под документом, который давно хотел закрыть. Развернулся и пошёл к машине.
Ольга Ивановна осталась стоять. В груди стало тесно и жарко, будто туда положили раскалённый камень. Но руки не дрожали.
Она подошла к Даниле.
Он повернул голову, когда она приблизилась. Глаза у него были тёмные, внимательные, совсем не детские.
— Ты слышал? — спросила она прямо.
— Да.
— Как ты?
