Он не сразу ответил. Посмотрел на свежую землю, потом снова на неё.
— Нормально. Я примерно этого и ждал.
Ольга Ивановна взяла его за руку. За ту, что хуже слушалась, правую. Сжала осторожно, но крепко. Данила не отдёрнул пальцы.
— Тогда поедем домой, — сказала она. — Ко мне.
В машине они долго молчали. Ольга Ивановна вела сама. После смерти мужа она привыкла рассчитывать только на себя: сама водила, сама решала бытовые вопросы, сама ремонтировала то, что могла, и сама звонила тем, кто должен был чинить то, что ей было уже не под силу.
Город за окнами был серый, мокрый, облетевший. Октябрь лежал на улицах лужами, влажным асфальтом, потемневшими стволами деревьев. Машины двигались медленно, как будто и они знали, что спешить сегодня некуда.
Ольга Ивановна думала о Владиславе.
Он подошёл слишком быстро.
Люди ещё не успели отойти от могилы. Глина ещё не осела на крышке. Даже чужие знакомые стояли с растерянными лицами, не зная, уместно ли уже уходить. А он уже решал вопрос с сыном.
Значит, решил давно.
Не сегодня. Не вчера вечером. Не после звонка из морга. Мысль была готова, уложена, проверена, оставалось только произнести её в подходящий момент.
— Бабушка, — сказал Данила.
Ольга Ивановна посмотрела на него краем глаза.
Он сидел прямо, обе руки лежали на коленях. Взгляд — перед собой.
— Ты веришь, что мама погибла случайно?
Она не ответила сразу.
Машина проехала перекрёсток, свернула во двор, остановилась у старого дома. Ольга Ивановна заглушила двигатель. Только после этого повернулась к внуку.
— А ты?
Данила посмотрел на неё спокойно. Но теперь она увидела за этим спокойствием не пустоту, а плотный, холодный слой решимости.
— Нет, — сказал он. — Не верю.
Они поднялись в квартиру.
Ольга Ивановна прожила здесь почти тридцать лет. Небольшая трёхкомнатная квартира на четвёртом этаже старого дома. Мебель давно вышла из моды, но была крепкой и привычной. На стенах висели фотографии: Ирина в школьном платье с белыми бантами, Ирина на выпускном, Ирина с маленьким Данилой на руках. Ему там было чуть больше года.
На той фотографии дочь смотрела не умилённо и не растерянно. В её лице была сосредоточенность. Ольга Ивановна помнила это выражение с того самого дня, когда Данила родился. Ирина с первого взгляда на сына поняла: легко не будет. И почти сразу решила, что справится.
Так она смотрела на всё сложное в жизни — не с жалобой, а с готовностью к работе.
Ольга Ивановна поставила чайник. Данила сел за кухонный стол, аккуратно прислонил трость к стене. Квартиру он рассматривал внимательно, но без детского любопытства. Скорее так, как человек осматривает место, где ему теперь предстоит жить и откуда придётся начинать что-то важное.
— Ты ведь редко у меня бывал, — сказала Ольга Ивановна.
— Редко. Отец не любил сюда ездить.
— Знаю.
Она налила чай. Села напротив.
Шестнадцать лет. Тонкие пальцы, одна рука сильнее другой. Лицо — Иринкино, особенно глаза. Но было в нём и что-то своё, не от матери. Не от Владислава тоже. Ольга Ивановна пока не могла назвать это.
— Есть хочешь?
— Нет.
— Когда ел последний раз?
Данила задумался.
— Утром. Наверное.
Она поднялась, достала кастрюлю, тарелку, хлеб. Не стала уговаривать. Не стала говорить, что нужно поесть. Такие слова иногда только мешают. Просто поставила перед ним еду.
Он ел медленно, почти не замечая вкуса. Механически. Как человек, который понимает: тело надо поддерживать, даже если оно сейчас кажется чужим.
В квартире темнело. Октябрьские вечера наступают быстро, будто кто-то за окном резко опускает серую штору. Ольга Ивановна включила свет над столом. Жёлтый круг лёг на клеёнку, на чашки, на Данилины руки.
Он отложил ложку.
— Бабушка, мне нужно будет тебе кое-что рассказать.
Она молча ждала.
— Не сегодня, — добавил он. — Сегодня я не смогу. Но скоро. Это важно.
— Хорошо, — сказала Ольга Ивановна. — Когда сможешь, тогда и расскажешь.
Он кивнул. И больше в тот вечер почти не говорил.
Она постелила ему в дальней комнате — той самой, где когда-то жила Ирина. Не стала об этом напоминать. Просто принесла чистое бельё, поправила подушку, поставила рядом стул, чтобы он мог положить одежду. Данила лёг, отвернулся к стене, и Ольга Ивановна вышла, тихо прикрыв дверь.
В коридоре она остановилась. Прислонилась спиной к стене и закрыла глаза.
Позволила себе одну минуту слабости.
Только одну.
Потом пошла на кухню, села за стол и начала думать.
Она всегда умела работать с условиями задачи. Не с желаниями, не с догадками, не с обидами — с тем, что дано. Если собрать разрозненные факты в цепочку, иногда становится видно то, что сначала пряталось в тумане.
Владислав на кладбище — первое звено.
Данилин вопрос в машине — второе.
Смерть Ирины — третье.
Официально всё выглядело просто: отравление угарным газом в ванной. Газовый котёл. Неисправность. Несчастный случай.
Но котёл всплыл в памяти сразу.
Прошлой зимой Ирина жаловалась, что он барахлит. Говорила: вызывали мастера, тот намекнул, что лучше заменить. Владислав, как всегда, тянул. Потом дочь сказала, что муж вроде бы разобрался сам, нашёл инструкцию, что-то подкрутил, всё заработало.
А потом Ирина умерла в ванной…
