— Ах ты, приблудыш несчастный! Мать тебя неизвестно от кого принесла, а теперь вся деревня должна на тебя смотреть! — шипели вслед Назару мальчишки, когда он проходил мимо двора, стараясь не показывать, как сильно дрожат у него губы.
Баба Поля подняла глаза от стола, едва хлопнула входная дверь, и тут же всплеснула руками.
— Господи, за что мне это наказание? — воскликнула она, поднимаясь так резко, что стул заскрипел по полу. — Опять рубаха в клочьях, штаны все в земле! Ты что, нарочно изводишь меня? Сколько можно позорить дом?
Назар стоял у порога, опустив голову. Ему казалось, если он будет смотреть только на свои сбитые ботинки, баба Поля не заметит ни рассеченной скулы, ни темного синяка под глазом. Но старуху в первую минуту действительно больше занимала одежда. Она подскочила, схватила его за плечо и начала крутить перед собой, будто проверяла не мальчика, а испорченную вещь.
— Никакого сладу с тобой нет! — причитала она. — То в грязи вываляешься, то домой как оборванец явишься. Да я тебя в приют сдам, вот что! Пусть там с тобой разбираются. Зачем только сестре слово дала? На старости лет взяла себе беду на шею.
Назар молчал. Он боялся даже вдохнуть громче обычного. Если баба Поля узнает, что он опять сцепился с Остапом Шульгой, тогда одной руганью не обойдется. Она непременно достанет из-за печи тонкий прут и скажет, что иначе такого упрямца не научить уму.
— Ну и что прикажешь с тобой делать? — продолжала она, пристально глядя на него. — Мать твоя нагуляла, а я теперь мучайся?
Эти слова ударили сильнее кулаков. У Назара внутри будто что-то оборвалось. Тяжелый ком поднялся к горлу, стало трудно дышать, в ушах загудело. Он хотел сказать, что ничего плохого не сделал, хотел объяснить, что первым ударил не он, но язык не слушался. Комната стала расплываться, лицо бабы Поли потемнело и отъехало куда-то далеко. Ее испуганный крик донесся уже словно из колодца, глухо и протяжно…
