Раиса сразу провела пальцем по краю полированной тумбы, посмотрела на подушечку пальца и выразительно поджала губы.
— У тебя, конечно, душевно. Старомодно, но душевно. Только пыль, кажется, любит тут жить.
— Это не пыль, Раечка, — хихикнула Жанна. — Это история. Здесь, наверное, каждая салфетка ещё прабабушку помнит.
Ярина сжала пальцы так крепко, что ногти больно упёрлись в ладони. Ковры и мебель действительно были старые, но не ветхие. Бабушка выбирала каждую вещь с любовью и пониманием. Эти ковры ручной работы стоили больше, чем все блестящие украшения Ганны Тимофеевны, но говорить об этом было бесполезно. У таких людей чужая ценность становилась видимой только тогда, когда на ней висел ценник.
— Почти угадали, — спокойно сказала Ярина. — Многое осталось от бабушки. Мне важно это сохранить.
Женщины переглянулись. Их всегда раздражало, когда колкость не достигала цели.
Богдан поспешил сгладить паузу:
— Мам, садитесь. Ярина с утра на кухне. Ужин будет отличный.
— Посмотрим, — Ганна Тимофеевна опустилась на стул. — Хвалить заранее не люблю.
Пока гости рассаживались, их взгляды продолжали путешествовать по комнате. Особенно их заинтересовали книжные полки.
— Сколько бумаги, — заметила Жанна. — И всё это кто-то открывает?
— Ярина открывает, — сказал Богдан, но в его голосе не было гордости. Скорее усталая насмешка. — Она у нас человек книжный.
— Лучше бы шторы поменяли, — пробормотала Ганна Тимофеевна, прищурившись на окно. — Эти уже никакого цвета не имеют.
— Мне нравится, как через них проходит свет, — ответила Ярина.
Она посмотрела на мужа. Ждала непонятно чего — может, обычной фразы: «Мам, нам так нравится». Или хотя бы: «Не начинай». Даже короткая улыбка могла бы показать, что он рядом.
Но Богдан сидел возле матери, чуть подавшись к ней плечом, и смотрел так, будто боялся её недовольства больше, чем Ярининой боли. В этой квартире он не выглядел хозяином. Он был сыном, ожидающим оценки.
И тут Ярина вспомнила вчерашний вечер.
Богдан уехал к знакомому «помочь с гаражом». Обычно это означало долгие разговоры, выпивку и возвращение почти ночью. Ярина решила разобрать верхние полки в коридоре. Там лежали старые шарфы, коробки с документами, ненужные провода, какие-то пакеты, про которые давно забыли. За стопкой свитеров она нашла плотную картонную коробку, заклеенную скотчем. Без надписи.
Она не собиралась копаться в чужом. Коробка стояла среди общих вещей, и Ярина решила проверить, не лежит ли там что-то нужное. Когда она разрезала скотч и приподняла крышку, то сначала даже не поняла, что именно видит.
Несколько упаковок взрослых подгузников. Тюбик крема от раздражения. Пакет влажных салфеток, аккуратно сложенный сбоку.
Ярина застыла в коридоре, держа крышку в руках. Первым пришло не отвращение. Не насмешка. Не раздражение. Пришло растерянное, острое сочувствие.
Богдан?
Её резкий, сильный, вспыльчивый Богдан, который так боялся выглядеть смешным?
Память тут же начала доставать детали, которые раньше казались случайными. Он никогда не оставался ночевать у друзей. Отказался от короткой поездки на два дня, хотя поездку им подарили. В кровати всегда ложился ближе к краю и иногда спал так напряжённо, будто был готов вскочить от малейшего звука. Злился, если она меняла постельное бельё без него. Уходил от разговоров о здоровье, детстве, страхах.
Ярина тогда закрыла коробку и поставила её обратно. Ей стало больно за него. Она решила, что никогда не произнесёт об этом ни слова. Если когда-нибудь он сам решится рассказать — она поддержит. Поможет найти врача, специалиста, способ справиться. Ей казалось, любовь так и должна поступать: беречь чужую тайну, даже если случайно увидела её своими глазами.
Но сейчас, глядя, как Богдан позволяет матери и её подругам ощупывать её дом унизительными замечаниями, та вчерашняя жалость начала остывать. Не исчезла совсем, но покрылась тонким льдом. Внутри Ярины натянулась тихая звенящая струна.
— Ну что мы сидим? — Ганна Тимофеевна постучала ногтем по столу. — Неси уже своё главное блюдо. Столько разговоров было, интересно посмотреть, ради чего нас звали.
Ярина поднялась.
На кухне вода уже кипела. Она бросила лавровый лист, несколько горошин перца, добавила соль. Пельмени один за другим опустились в кастрюлю, закружились, всплыли. Ни один не расклеился. Ни один не потерял форму. Она вынула их шумовкой, переложила на большое блюдо, добавила немного масла, поставила рядом сметану, сверху посыпала свежей зеленью.
Всё выглядело красиво.
Только внутри у неё уже не было красоты.
Ей вдруг стало ясно: Богдан знал, как они будут себя вести. Он не просто не остановил это заранее. Он сам привёл их сюда, чтобы они смотрели, как она сдаёт экзамен, который никто не имел права ей назначать.
Ярина взяла блюдо обеими руками и понесла в гостиную.
Когда она поставила пельмени на стол, даже Ганна Тимофеевна на секунду замолчала. Маленькие, ровные, блестящие от масла, с тонким тестом и сочной начинкой — к ним было трудно придраться сразу.
— Прошу, — сказала Ярина.
Богдан первым потянулся за ложкой.
— Ну, мам, пробуй. Я же говорил, она умеет.
Ганна Тимофеевна не торопилась. Она взяла один пельмень, разрезала его, развернула вилкой, посмотрела на фарш, понюхала. Раиса и Жанна наблюдали за ней так, будто ждали вердикта судьи.
— Есть можно, — наконец сказала она. — Но тесто тонковато. Настоящий пельмень должен чувствоваться. Чтобы было понятно, что ешь. А тут всё какое-то нежное, будто вот-вот расползётся.
Ярина опустила взгляд на блюдо. Пельмени не расползались. Ганна Тимофеевна видела это не хуже неё.
— А мне нравится, — сказала Раиса, отправляя в рот ещё один пельмень. — Сочно. Ганночка, ты сегодня слишком строгая. Ярина, а что за зелень сверху? Петрушка?
— Петрушка, — ответила Ярина. — И немного кинзы, совсем чуть-чуть, для аромата.
Слово будто ударило Богдана…
