Он резко опустил вилку. Металл неприятно звякнул о тарелку.
— Петрушка? — переспросил он.
Ярина посмотрела на него, не сразу поняв перемену в его лице.
— Да. Немного. Ты же раньше ел…
— Раньше я терпел! — Богдан поднялся так резко, что стул скрипнул по полу. — Молчал, потому что не хотел тебя задевать. Но сколько можно? Ты прекрасно знаешь, что я с детства её ненавижу.
— Богдан, ты никогда…
— Никогда? — он усмехнулся зло и громко. — Конечно. Ты же меня не слышишь. У тебя в голове только книги, каталоги, какие-то старые бумажки. Муж для тебя — так, вещь в квартире.
Ганна Тимофеевна тут же подалась вперёд:
— Вот именно! Жена обязана знать, что муж ест, а что ему противно. Если мужчина чего-то не переносит, этого в доме быть не должно. Я своему сыну эту траву никогда не добавляла. С детства знала.
Ярина попыталась вспомнить. Может, он действительно говорил? Может, когда-то вскользь? Но в памяти всплывали другие сцены: он ел салат с петрушкой, хвалил суп, просил зелени к мясу. Не было ни ненависти, ни просьбы, ни предупреждения.
— Я могу сейчас отварить тебе отдельно, без зелени, — тихо сказала она. — Это быстро.
Богдан посмотрел на неё так, будто она его оскорбила.
— Не изображай заботу. Вечер уже испорчен.
— Сынок, не нервничай, — сказала Ганна Тимофеевна, но её голос не успокаивал, а только подбрасывал сухие ветки в огонь. — Она должна понять: муж — не пустое место. Сегодня петрушку положила, завтра ещё что-нибудь сделает назло. С этого начинается неуважение.
— Уважение в мелочах видно, — вставила Жанна. — Человек не любит — не клади. Что тут сложного?
Раиса сокрушённо покачала головой:
— Бедный Богданчик. Столько лет молчал.
Ярина сидела неподвижно. Её будто обступили со всех сторон. Реплики летели одна за другой, быстро, слаженно, без пауз, словно разговор был заранее отрепетирован. И дело было вовсе не в петрушке. Петрушка просто стала удобной щелью, через которую наружу хлынуло всё накопленное: презрение, раздражение, желание поставить её на место.
Богдан ходил вокруг стола, размахивая руками.
— Три года, Ярина. Три года ты живёшь со мной и не знаешь элементарного. Что я люблю. Что меня бесит. Чего я не переношу. Потому что тебе всё равно. Ты вся такая тонкая, правильная, образованная. А на деле даже нормальный ужин мужу приготовить не можешь.
— Ты всегда говорил, что тебе нравится, как я готовлю, — ответила она. Голос дрогнул, но не рассыпался.
— Потому что жалел! — выкрикнул он. — Видел, как ты стараешься, и молчал. Неловко было говорить правду. А правда в том, что твоя еда — одно мучение.
Эти слова ударили сильнее, чем Ярина ожидала. Не потому, что речь шла о пельменях. Он перечёркивал годы их жизни так легко, будто стирал случайную запись с листка.
— Богдан, достаточно, — попросила она. — Не нужно устраивать это при гостях.
— Почему же? — он наклонился к ней. — Пусть мама видит, на ком я женился. Она предупреждала. Говорила: не твой человек, не наша порода. А я, дурак, решил, что любовь всё решит.
Он налил себе рюмку и выпил сразу.
— За любовь, которой, как выяснилось, и не было.
Ярина почувствовала, как глаза наполняются слезами. Она отвернулась, но Ганна Тимофеевна заметила мгновенно.
— Ну вот, началось. Сейчас пустит слезу. Любимый приём: довести всех, а потом делать из себя несчастную.
— Я никого не довожу, — сказала Ярина. — Я прошу остановиться.
— Нет, — Богдан поставил рюмку. — Мы только начали говорить честно. И не только про эту траву. Помнишь, как мама просила тебя помочь ей выбрать платье к юбилею дяди Матвея?
Ярина на секунду закрыла глаза. Да, она помнила.
— Твоя мама позвонила утром, когда я сдавала годовой отчёт, — медленно сказала она. — Я сказала, что смогу после трёх. Она бросила трубку, а тебе потом сказала, будто я отказалась…
