— Ты и отказалась! — Богдан ударил ладонью по столу. — Потому что считаешь мою семью ниже себя. Тебе с нами неприятно.
— Тогда ты сам сказал, что она неправильно поняла.
— Я сказал это, потому что снова тебя пожалел.
Он повторял это слово с особым нажимом. Жалел. Терпел. Молчал. Ярина слушала и понимала: он прямо сейчас переписывает их общее прошлое, вытаскивая из него только то, что подходит его злости.
— А зимний праздник? — продолжил он. — Тоже забыла?
Не забыла. Они договорились провести вечер вдвоём. Ярина приготовила ужин, поставила свечи, купила его любимый торт. В десять позвонила Ганна Тимофеевна и сказала, что у неё поднялось давление, что ей страшно одной. Богдан схватил куртку и уехал. Вернулся утром — пахнущий пирогами и чужим застольем.
— Маме было плохо, — сказал он. — А ты обиделась, потому что тебе испортили романтику.
— Ей не было плохо, — Ярина подняла глаза. — Давление было обычным для неё. Я звонила в службу, куда ты якобы обращался. Вызова не было. А потом увидела фотографии у её знакомой. Вы сидели за праздничным столом и смеялись.
Тишина оборвалась резко.
Ганна Тимофеевна побледнела, но почти сразу взяла себя в руки.
— Ты за мной следила?
— Я хотела понять, всё ли с вами в порядке. Потому что Богдан мне ничего не объяснил.
Богдан растерялся на миг. Видимо, он не знал, что Ярина тогда проверила эту историю. Но растерянность быстро стала раздражением.
— Мама не хотела тебя тревожить. Ей полегчало, она попросила остаться. Чтобы я ночью не ездил туда-сюда. Она обо мне заботилась.
Ярина смотрела на него и видела: он очень хочет верить в то, что говорит. Ему проще считать мать слабой жертвой, себя заботливым сыном, а Ярину холодной женой, чем признать, что много лет его тянули за невидимые нитки.
Внутри неё что-то тихо щёлкнуло.
Страх отступил. Желание оправдываться тоже. Вместо них появилось холодное, почти спокойное внимание. Ярина будто смотрела на комнату со стороны: Ганна Тимофеевна — властная, довольная, плетущая свою сеть. Раиса и Жанна — шумное сопровождение. Богдан — взрослый мужчина, который рядом с матерью превращался в мальчика, ждущего разрешения дышать.
Когда-то её мать, Надежда Романовна, после первого знакомства с Богданом сказала:
— Может, он и неплохой, доченька. Но ведомый. Таких всегда кто-то ведёт. Вопрос только в том, кто именно.
Ярина тогда обиделась. Ей казалось, мать ревнует. Теперь эти слова вернулись, как поздно найденное предупреждение.
— Хорошо, — сказала она ровно. — Пусть я ужасная жена. Плохая хозяйка. Невнимательная, холодная, высокомерная. Что дальше, Богдан? Ты хочешь развода?
Он моргнул.
— Причём тут развод?
— При том, что ты сейчас говоришь так, будто жить со мной невозможно.
— Я хочу, чтобы ты поняла свои ошибки, — ответил он уже менее уверенно. — Чтобы уважала меня. И мою мать.
— А я хочу, чтобы ты наконец стал взрослым, — сказала Ярина. — Не мальчиком возле маминой юбки, а мужем. Человеком, который отвечает за свои слова.
Ганна Тимофеевна вскочила.
— Да кем ты себя возомнила? Мой сын настоящий мужчина!
— Тогда почему вы всё время говорите вместо него? — спросила Ярина.
Богдан побагровел.
— Замолчи.
— Нет. Я слишком долго молчала.
Она поднялась.
— Ужин закончен. Извините, что не оправдала ваших ожиданий.
Она хотела уйти в спальню. Не потому, что знала, что делать дальше. Просто ей нужно было выйти из комнаты, где воздух стал липким от чужой злобы. Но Богдан шагнул следом и схватил её за запястье.
Пальцы сжались больно, до жгучих красных следов.
— Ты никуда не пойдёшь, пока я не договорил.
— Отпусти. Мне больно.
— А мне не больно? — он приблизился почти вплотную. — Мне не больно понимать, что жена меня ни во что не ставит?
Он потащил её обратно к столу и силой усадил на стул. Ганна Тимофеевна даже не пошевелилась, чтобы остановить сына. Напротив, в её глазах мелькнуло удовлетворение. Будто всё наконец шло правильно: строптивую невестку ставили на место.
Ярина посмотрела на своё запястье. Красные полосы проступали всё ярче. В этот момент последняя надежда внутри неё погасла окончательно.
— Вот теперь поговорим, — сказал Богдан, тяжело дыша. — По-взрослому.
— По-взрослому? — Ярина тихо усмехнулась. — Ты правда считаешь, что взрослые так разговаривают?
— Не умничай.
— Я не умничаю. Я просто вижу. Ты прав только в одном: я была плохой женой. Но не потому, что положила петрушку. А потому, что слишком долго оправдывала твою грубость. Слишком долго жалела. Слишком долго думала, будто под этой злостью спрятан человек, которому нужна помощь. А там оказался испуганный мальчик, который до сих пор боится маминого недовольного взгляда.
Богдан сжал кулаки.
— Заткнись.
— Нет, — сказала Ярина. — Это правда. И ты сам её знаешь.
Ганна Тимофеевна шагнула ближе.
— Неблагодарная! Я тебе сына доверила, а ты…
