Листья облетели еще в начале ноября, а теперь, в январскую оттепель, лес возле поселка стоял голый, серый, продутый насквозь. Выпавший накануне снег почти растаял, обнажив темную землю и мокрую прошлогоднюю траву. Леся шла по своей тропе, срезавшей путь от школьного крыльца через овраг к дому Левченко, и знала ее так хорошо, что могла бы пройти с закрытыми глазами. Под ногами шуршала бурая прелая листва, слежавшаяся в мокрое сукно.
Пахло рекой и стылой корой. Река внизу катила тяжелую свинцовую воду, и где-то за ней, в чаще, каркала ворона, одинока, будто на весь свет одна осталась. Леся почти не смотрела по сторонам.
Она думала о Дане. Брату было пять лет, и уже вторую неделю он заходился по ночам в кашле, таком сильном, что мать белела лицом и хватала его на руки. Он кашлял до синевы, до слез, а в самом конце вдыхал со свистом, словно через узкое горлышко бутылки.
— Петушиный крик, — сказала старая соседка Лидия.
Леся не знала, что это значит, но слово застряло в ней, как заноза. Она перепрыгнула через корень и остановилась. Под старой сосной у самого ствола кто-то лежал.
Сначала Леся подумала — трепье. Кто-то бросил в лесу сверток простыней, белых, грязных, в бурых разводах. Но сверток был слишком велик для трепья и слишком неподвижен для живого, и от этой неподвижности у Леси по спине прошел холод, отдельный от зимнего.
Она сделала шаг ближе, еще шаг. Это была женщина. Молодая женщина в белом медицинском халате, перепачканном в грязи так, что белого почти не осталось.
Только по краям у ворота еще проступала чистота. Она лежала на боку, привалившись плечом к стволу и поджав колени, а светлые волосы рассыпались по прелой листве, смешавшись с палым листом. Руки были заведены за спину и стянуты в запястьях грубой пеньковой веревкой, какой обычно перевязывают тюки сена.
А поверх халата, крест-накрест, шел еще один виток, притягивая ее к дереву. На шее, свесившись до земли, лежал стетоскоп. Черная трубка, серебристая головка.
Леся узнала его сразу. Она узнала и лицо. «Тетя-доктор», — прошептала Леся.
Это была та самая женщина, что весной приходила к ним в школу. Мерила детям рост, слушала грудь холодным серебряным кружочком, говорила спокойным, чуть хрипловатым голосом и всем улыбалась. Леся тогда боялась и не давала себя слушать, а докторша не стала настаивать, только присела на корточки и показала ей стетоскоп поближе, дала подержать, и Леся перестала бояться.
Александра. Ее звали Александра. Веки женщины дрогнули.
Она приоткрыла мутные, словно после тяжелого сна, глаза и посмотрела на Лесю, не сразу понимая, что перед ней ребенок, а не продолжение кошмара.
— Девочка, — выговорила она едва слышно, разлепляя запекшиеся губы. — Беги, найди Лидию.
— Только не мужа, слышишь? Не Богдана и никого из больницы.
Голова женщины снова тяжело склонилась к плечу. Леся стояла над ней, и сердце у нее колотилось так, что в ушах звенело.
Она не знала, кто такой Богдан. Не знала, почему тетю-доктора связали и бросили в лесу, как бросают старую собаку. Леся понимала лишь одно: уже темнеет, до дома бежать двадцать минут, а руки женщины стянуты так туго, что пальцы посинели. Если сейчас развернуться и уйти, тетя-доктор может к утру замерзнуть под этой сосной, как прошлой зимой замерз пес пастуха.
Леся опустилась на колени в мокрую листву и стала распутывать узел…
