— Вы никого мне не доверяли, — перебила Ярина. — Вы всё это время держали его возле себя. И победили. Забирайте. Он ваш.
Она снова направилась к спальне.
На этот раз Богдан догнал её у двери. Рывком развернул за плечо.
— Думаешь, наговорила гадостей и уйдёшь? Вернёшься и извинишься перед моей матерью.
— Мне не за что извиняться.
— Сейчас появится.
Он толкнул её обратно в гостиную. На столе остывали пельмени. Тарелки стояли криво, сметана потекла по краю блюда. Богдан оглядел стол, и его взгляд остановился на полной тарелке, которую он сам себе наложил в начале ужина.
Ярина поняла не сразу. Вернее, поняла за долю секунды до того, как это случилось.
— Вот и всё, чего ты стоишь, — сказал он низким голосом.
Он схватил тарелку.
— Этим нормального человека кормить стыдно.
Тарелка полетела в неё.
Ярина успела отшатнуться, но не полностью. Тёплая тяжёлая масса ударила по лицу, скользнула по щеке, попала в волосы, на шею, на платье. Сметана залепила один глаз. Несколько пельменей шлёпнулись на пол. Сама тарелка пролетела мимо и разбилась о стену сухим резким звоном.
На миг стало совершенно тихо.
Ярина стояла, не дыша. По лицу ползло что-то липкое. У виска застрял кусок теста. Запах мяса, лука и сметаны, ещё недавно домашний, теперь вызывал тошноту.
Первой засмеялась Ганна Тимофеевна.
Она хохотала громко, зло, запрокинув голову. Серьги дрожали у неё в ушах, кольца блестели, ярко накрашенный палец указывал на Ярину.
— Ну вот! Допросилась? Получила?
Раиса и Жанна тоже засмеялись. Сначала коротко, будто не решаясь, потом всё громче. Они прикрывали рты ладонями, но глаза у них были довольные, жадные до чужого унижения. Они не были потрясены. Не смутились. Им нравилось происходящее.
Богдан, окрылённый их смехом, подошёл ближе. Лицо его было красным, глаза блестели.
— Для чего я тебя в семью взял? Чтобы ты мне помои подавала? — он схватил с общего блюда горсть пельменей и размазал их по её лицу, волосам, вороту платья. — Сама ешь. Может, поймёшь, чем людей кормишь.
— Давно надо было, сынок, — почти ласково сказала Ганна Тимофеевна.
Ярина не сопротивлялась.
Внутри неё что-то умерло без звука. Не с треском, не с криком, не с последней фразой. Просто оборвалась тонкая нить, которой она ещё держалась за прежнюю жизнь.
Она смотрела мимо Богдана. На стену, по которой вниз тянулось пятно сметаны. На осколки фарфора. На бабушкин ковёр, куда упал жирный комок начинки. И почему-то именно пятно на ковре оказалось особенно больным. Её унизили — это она уже поняла. Но они ещё и осквернили её дом. Бабушкину тишину. Место, где её когда-то любили без условий.
Ярина подняла руку и медленно стёрла тесто со щеки. Посмотрела на испачканные пальцы. Потом на Богдана.
В этот момент она уже не видела мужа.
Перед ней стоял чужой человек, которому она когда-то доверила ключи от своей жизни.
Богдан сел на диван, явно довольный произведённым впечатлением, и снова налил себе.
— Может, теперь поумнеет.
— Поймёт, как мужа уважать, — поддержала Жанна.
Они снова потянулись к закускам, будто ничего особенного не произошло. Будто унизить женщину за столом было таким же обычным действием, как попросить соль или налить рюмку.
Ярина стояла посреди комнаты ещё несколько секунд. Дыхание стало ровным. Не спокойным — мёртвым. Она не чувствовала ни обиды, ни страха, ни привычного желания всё сгладить. Только ледяную ясность.
Богдан поднялся и потёр живот.
— Пойду освежусь.
Он направился в коридор.
Ярина проводила его взглядом.
Она знала, что в туалете нет нового рулона бумаги. Пустой держатель заметила ещё перед приходом гостей. Тогда, уже после того как накрыла стол, она открыла ту самую коробку на антресоли и положила на бачок одну упаковку — аккуратно, почти машинально. В тот момент она не думала, что использует это как ответ. Скорее это был немой жест женщины, чьё терпение уже треснуло, но ещё не рассыпалось.
Теперь он должен был увидеть её не как заботливую жену, готовую прикрывать его тайну.
А как человека, которого он только что попытался растоптать.
Дверь туалета закрылась.
Прошла минута. Другая.
Потом раздался вопль.
Это был не просто крик. В нём смешались ужас, ярость, стыд и бессилие. Так кричит человек, у которого в одно мгновение сорвали с лица маску и выставили под свет всё, что он годами прятал.
Раиса выронила вилку.
— Что с ним?
