— Богданчик! — Ганна Тимофеевна вскочила. — Сынок, что случилось?
За дверью что-то ударилось о стену. Потом грохнуло, будто тяжёлый предмет рухнул на кафель.
— Богдан! Открой сейчас же! — мать бросилась к двери и начала дёргать ручку. — Ты слышишь?
— Может, ему плохо? — испуганно прошептала Жанна.
— Да ломайте уже! — сказала Раиса, но сама не сделала ни шага.
Ярина осталась у стола. Она не пошла за ними. Не спросила, что случилось. Не попыталась проявить тревогу. Физически с Богданом, скорее всего, было всё в порядке. Больнее всего сейчас было не телу.
Ганна Тимофеевна колотила в дверь.
— Богдан! Сынок! Немедленно открой!
Наконец замок щёлкнул. Дверь распахнулась.
На пороге стоял Богдан. Бледный, с перекошенным лицом, с мокрыми от злости глазами. В одной руке он сжимал пустую картонную втулку. В другой — упаковку взрослых подгузников.
Раиса раскрыла рот.
Жанна тихо ахнула.
— Это что такое? — спросила она, не сразу сообразив. — Подгузники?
Ганна Тимофеевна застыла. Её лицо изменилось так резко, будто с него стерли помаду, румянец и всю прежнюю уверенность.
— Богданчик…
— Это она! — закричал Богдан, тыча упаковкой в сторону Ярины. — Она подложила! Специально! Чтобы меня унизить!
Ярина ничего не ответила.
Она спокойно прошла мимо него в ванную. Открыла воду. Взяла мыло. Начала умываться.
Сначала смыла сметану с лица. Потом мясной сок с шеи. Потом несколько раз провела мокрыми руками по волосам, вытаскивая кусочки теста. Вода в раковине мутнела, унося жир, зелень, следы чужого бешенства. Ярина смотрела на своё отражение. Щёки покраснели, глаза блестели, платье было испорчено, волосы растрёпаны. Но в этом лице больше не было прежней покорности.
В коридоре продолжался шум.
— Она ненормальная! — кричал Богдан. — Это месть!
— За что месть? — спросила Раиса уже не так уверенно.
— За то, что я сказал ей правду!
— Тише, сынок, — шипела Ганна Тимофеевна. — Не при всех. Пойдём поговорим.
Ярина вытерла лицо чистым полотенцем, аккуратно повесила его на место, вышла из ванной, прошла через коридор и закрылась в спальне.
Только там её начало трясти.
Не от раскаяния. Не от страха. Тело просто сбрасывало напряжение, которое держало её всё это время. Ярина подошла к окну и распахнула створку. В комнату вошёл вечерний воздух с запахом мокрого асфальта и цветов из двора. Она дышала глубоко, почти жадно.
Что она сделала?
Та часть её, которую воспитывали на терпении, жалости и способности понимать чужую боль, шептала: это жестоко. Ты знала его тайну. Ты ударила в самое слабое место.
Но другая часть — новая, холодная, родившаяся за столом под смех Ганны Тимофеевны, отвечала без дрожи: он первым перешёл черту. Он не просто сорвался. Он выбрал унижение как оружие. Ты не раскрыла его тайну ради забавы. Ты перестала быть щитом для человека, который ударил тебя при свидетелях.
За дверью слышались голоса. Кажется, Раиса и Жанна собирались уходить. Ганна Тимофеевна пыталась их задержать, что-то объясняла, но объяснения звучали жалко и торопливо.
Ярина вдруг представила, как эти две женщины завтра будут пересказывать вечер. Они пришли посмотреть, как унижают невестку, а уйдут с историей о тайне Богдана. Ганна Тимофеевна больше не сможет держать лицо победительницы.
Ярина достала дорожную сумку из шкафа.
Она не собиралась уходить. Это был её дом. Уходить должен был он.
Рубашки Богдана ложились в сумку одна за другой. Брюки. Носки. Домашние футболки. Бритва. Зарядное устройство. Любимая толстовка. Она складывала вещи быстро, без злости, почти деловито. Каждая убранная с полки вещь освобождала пространство. Она словно вынимала его из квартиры, из своей постели, из воздуха, которым дышала.
Когда сумка наполнилась, Ярина поставила её у двери и села на край кровати.
Тогда пришли слёзы.
Она плакала тихо, закрыв лицо руками. Не из-за пельменей. Не из-за разбитой тарелки. Не из-за смеха гостей. Она плакала о себе прежней, которая три года пыталась сохранить брак, где её постепенно стирали. О женщине, верившей, что любовь способна вылечить слабость. О надежде, которую она сама кормила, хотя та давно лежала безжизненной.
Потом слёзы закончились так же внезапно, как начались.
Ярина взяла телефон и набрала мать.
— Алло, доченька, — голос Надежды Романовны был спокойным, домашним. — Что случилось? Ты дышишь не так.
Ярина невольно усмехнулась сквозь остатки слёз.
— Мам, случилось всё.
И она рассказала.
Не смягчая, не подбирая удобных слов. Про вечные уколы Ганны Тимофеевны. Про перемены в Богдане. Про ужин. Про петрушку. Про руку на запястье. Про тарелку. Про смех. Про туалет и упаковку на бачке. Про то, как она собрала его вещи.
Надежда Романовна не перебивала. Только дышала в трубку всё тише.
Когда Ярина закончила, мать помолчала несколько секунд.
— Так, — сказала она наконец голосом, которым когда-то объясняла дочери самые серьёзные вещи. — Первое: ты жива?
— Да.
— Он тебя сильно ударил?
