— Нет. Тарелка мимо, еда в лицо. Запястье болит.
— Сфотографируй. Сейчас. Второе: ты правильно сделала, что собрала вещи. Третье: не вздумай винить себя за его тайну. Он имел право болеть, бояться, стыдиться. Но он не имел права делать из тебя мишень. Поняла?
— Мам, но я всё равно поступила низко.
— Низко — это привести мать с подругами и устроить показательную травлю жены в её же квартире. Низко — хватать тебя за руку и швырять в тебя тарелки. Ты защищалась тем, что оказалось под рукой. Да, оружие некрасивое. Зато действенное.
Ярина закрыла глаза.
— Я не знаю, что дальше.
— Дальше выставляешь его за дверь. Ключи забираешь. Завтра меняешь замки. Квартира твоя, до него была твоей и после него останется твоей. Детей нет, делить почти нечего. И слушай внимательно: если он откажется уходить, вызывай полицию. Не спорь. Не доказывай. Не плачь перед ними. Ты хозяйка этого дома.
— Ты приедешь? — тихо спросила Ярина и сама услышала, как по-детски это прозвучало.
— Уже собираю сумку. Утром буду брать билет. Это не обсуждается.
— Мам…
— Не спорь с матерью хотя бы ты, — сухо сказала Надежда Романовна. — Мне одного чужого примера на сегодня достаточно.
После разговора Ярина сфотографировала запястье, испорченное платье, пятна на полу, осколки у стены. Потом вышла в гостиную.
Гостей уже не было. Видимо, Раиса и Жанна всё-таки сбежали, прихватив достаточно впечатлений для долгих пересудов.
В комнате остались Богдан и Ганна Тимофеевна. Он сидел на диване, уронив голову в ладони. Плечи у него мелко вздрагивали. Мать обнимала его за плечи и шептала что-то успокаивающее, но при виде Ярины вскочила.
— Посмотри, что ты натворила! Ты его уничтожила!
Ярина прошла на кухню, взяла веник и совок, вернулась к осколкам.
— Уходите.
— Мы никуда не уйдём! — выкрикнула Ганна Тимофеевна. — Это дом моего сына.
Ярина выпрямилась.
— Нет. Это мой дом. Он принадлежал моей семье задолго до того, как ваш сын сюда вошёл. Богдан, твои вещи собраны. Сумка в спальне у двери.
Богдан поднял лицо. Оно было мокрым, красным, растерянным. В глазах уже не было той ярости, которая бросала тарелку. Там была обида — почти детская.
— Как ты могла? — хрипло спросил он. — Я тебе доверял.
Ярина долго смотрела на него.
— А я доверяла тебе, когда выходила за тебя замуж. Думала, ты будешь рядом. А ты сегодня привёл в мой дом людей, которые смеялись, пока ты меня унижал. О каком доверии ты говоришь?
Он отвёл взгляд.
— У вас десять минут, — сказала она. — Потом я звоню в полицию. Основание простое: посторонние люди находятся в моей квартире против моей воли. И ещё нападение, испорченное имущество, свидетели.
— Да какие свидетели? — фыркнула Ганна Тимофеевна, но голос у неё дрогнул.
— Ваши подруги. Думаю, если их спросят официально, они многое вспомнят.
Эта фраза подействовала лучше крика.
Ганна Тимофеевна сузила глаза, но схватила Богдана за рукав.
— Пойдём. Нечего оставаться в этом змеином гнезде.
Они забрали сумку. В прихожей Богдан остановился, достал ключи и швырнул их на тумбочку.
— Ты ещё пожалеешь.
— Нет, — сказала Ярина. — Жалеть буду не я.
Она закрыла дверь. Повернула ключ. Потом ещё раз.
И прислонилась лбом к холодной поверхности.
Квартира впервые за вечер стала тихой.
Но тишина была уже не прежней — не натянутой, не тревожной, не ожидающей удара. Это была пустая тишина после бури. В ней ещё держался запах сметаны, алкоголя, чужих духов, но сквозь него уже проступало что-то иное. Свобода не радовала сразу. Она просто появилась, как воздух после долгого удушья.
Ярина не стала убирать всё. Сил не было. Она собрала только крупные осколки, чтобы не порезаться, и ушла в спальню.
Там ещё пахло Богданом. Его шампунем, одеждой, телом. Ярина открыла шкаф и достала чистое постельное бельё. Сорвала простыню, наволочки, пододеяльник. Комкала их и бросала в корзину так, словно снимала с кровати не ткань, а старую кожу.
Новая простыня пахла лавандой. Бабушка когда-то учила хранить бельё с маленькими ароматными мешочками. Ярина застелила кровать аккуратно, разгладила складки, поправила подушку.
Потом легла на спину и уставилась в потолок…
