
Холодный асфальт больничной парковки впивался в колени сквозь тонкие джинсы. Аяна прижимала к груди сверток — крошечное тельце дочери, завернутое в больничную пеленку, которая пахла хлоркой и чем-то горьким, медицинским. Девочка не плакала.

Она вообще не издавала ни звука, только еле заметно вздымалась грудная клетка: раз, два, три вдоха, словно каждый следующий мог стать последним.
— Такси! Пожалуйста, быстрее! — голос Аяны сорвался на крик, эхо отразилось от темных стен здания.
Водитель притормозил, но, увидев рыдающую женщину с ребенком на руках, нажал на газ. Второе такси проехало мимо. Третье остановилось — старая «Лада», пахнущая табаком и сосновым освежителем.
— Куда? — водитель обернулся, лицо осунувшееся, усталое.
— В Вербовку, — выдохнула Аяна, забираясь на заднее сиденье. — Быстрее, пожалуйста.
В ушах еще звучали слова дежурного врача, произнесенные тихо, почти извиняющимся тоном: «Ваша дочь может не дожить до утра. Мы сделали все, что могли».
Машина тронулась. За окном мелькали редкие фонари, бросая желтые пятна на мокрый асфальт. Аяна смотрела на лицо дочери — бледное, восковое, с запавшими щечками. Трехмесячная Айсулу весила меньше, чем при рождении. Врачи не понимали почему.
Как все дошло до этого?
Аяна вытирала столы в кафе на центральной улице Ужгорода. Тряпка пахла средством для мытья посуды, химозным, липким. За окном моросил дождь, капли стекали по стеклу, оставляя извилистые дорожки. У входа звякнул колокольчик. Вошла компания: трое парней, громко разговаривающих и стряхивающих воду с курток. Один из них был выше остальных, с темными глазами и упрямым подбородком. Он снял капюшон, провел рукой по волосам и огляделся.
— Можно вон тот столик? — спросил он, указывая подбородком на место у окна.
— Конечно, — ответила Аяна, складывая тряпку. — Что будете заказывать?
Они заказали плов, чай, самсу. Аяна записывала в блокнот, чувствуя, как высокий парень смотрит на нее — не нагло, а как-то внимательно, словно пытался что-то понять. Когда она принесла заказ, он спросил:
— Как тебя зовут?
— Аяна. — Она поставила тарелку на стол, стараясь не встречаться с ним взглядом.
— Нурлан. — Он протянул руку для рукопожатия.
Его ладонь была теплой, сухой. Аяна пожала ее быстро и отступила на шаг.
— Приятного аппетита, — сказала она и ушла за стойку.
Он вернулся на следующий день. Один. Заказал кофе и сидел два часа, листая телефон и поглядывая на нее. Когда Аяна протирала соседний столик, он сказал:
— Дай номер телефона.
Она остановилась, сжав тряпку в руке.
— Зачем?
— Хочу пригласить тебя погулять. — Он улыбнулся, и улыбка была простой, без намека на насмешку.
Аяна двадцать три года прожила в детском доме, потом в общежитии, потом в съемной комнате, где соседка храпела по ночам и воровала молоко из холодильника. Никто никогда не приглашал ее гулять просто так. Она продиктовала номер. Он набрал, ее телефон завибрировал в кармане фартука.
— Теперь у меня есть твой номер, — сказал он, допивая кофе. — Позвоню вечером.
Он позвонил. Они встретились у реки, где вода пахла илом и сосновой смолой. Гуляли два часа, говорили обо всем и ни о чем. Он рассказывал про работу юриста, про то, как скучно сидеть в офисе и перебирать бумаги. Она рассказывала про кафе, про то, как однажды повар перепутал соль с сахаром, и весь день посетители жаловались на чай.
Вторая встреча. Третья. Поцелуй под фонарем, где мотыльки бились о стекло с глухим стуком. Его губы были теплыми, а ладонь на ее талии — уверенной.
Через два месяца Аяна смотрела на две полоски на тесте и не могла поверить. Руки дрожали, когда она набирала номер Нурлана.
— Мне нужно тебе кое-что сказать, — голос срывался.
Они встретились в парке. Он слушал, засунув руки в карманы, и смотрел на нее внимательно.
— Поженимся, — сказал он просто. — Завтра подадим заявление.
— Ты серьезно? — Аяна сжала ремешок сумки так сильно, что пальцы побелели.
— Конечно. — Он обнял ее за плечи. — Я не из тех, кто бросает.
Роспись была через месяц. ЗАГС, два свидетеля: коллега Нурлана и подруга Аяны из кафе. Женщина за стойкой поставила штамп в паспорт с таким видом, будто выдавала квитанцию об оплате коммуналки. Родители Нурлана не приехали. Мать прислала короткое сообщение: «Поздравляю. Занята». Отец промолчал.
— Не переживай, — сказал Нурлан, целуя ее в макушку. — Они привыкнут.
Они переехали в дом деда Нурлана в деревне Вербовка, в двадцати километрах от города. Деревянный, с покосившейся верандой и ржавой крышей, которая гудела на ветру. Пять лет дом пустовал после смерти деда и теперь скрипел каждой половицей, словно недовольный новыми жильцами.
Аяна вымыла полы, вытерла пыль с подоконников, повесила занавески. Нурлан покрасил стены в детской в нежно-желтый цвет; краска пахла химией и обещаниями. Они покупали крошечные комбинезоны с зайчиками, погремушки, которые звенели, когда Аяна брала их в руки. Беременность шла хорошо. Аяна гладила живот и представляла, как будет держать дочь на руках. УЗИ показало девочку. Она плакала от счастья, глядя на экран, где мелькало крошечное сердечко, стучащее быстро-быстро.
Седьмой месяц. Живот уже большой, тяжелый, как будто внутри пряталась небольшая дыня. Аяна готовила ужин, резала картошку, когда входная дверь хлопнула.
— Нурлан? — обернулась она.
Он вошел, пошатываясь. Пахло перегаром — кислым, резким, как прокисшее молоко. Ключи выскользнули из его пальцев, звякнули об пол.
— Знаешь что? — он оперся о дверной косяк. — Мать говорила, что я дурак.
Аяна отложила нож. Сердце забилось быстрее.
— Что ты имеешь в виду? — спросила она тихо.
— Говорила, что если я откажусь от тебя, они купят мне квартиру в городе. — Он хохотнул, запрокинув голову. — Трехкомнатную и машину новую. Если ты сделаешь аборт.
Нож упал на пол, звякнул о плитку.
— Что?
— выдохнула Аяна.
— Представляешь? Аборт за «Тойоту». — Он покачал головой, довольный собой. — А я выбрал тебя. Сказал им: идите вы. Моя жена, моя дочь.
Он прошел в комнату, рухнул на диван и заснул через минуту, похрапывая в подушку. Аяна стояла посреди кухни, положив руки на живот. Ребенок внутри толкался, сильно, требовательно. Она закрыла глаза, пытаясь унять дрожь в руках. Теперь она понимала. Понимала, почему свекровь ни разу не позвонила спросить, как беременность. Почему отец Нурлана молчал, как камень. Они хотели, чтобы ее не было. Чтобы этого ребенка не было.
На следующий день она попыталась позвонить свекрови. Набрала номер дрожащими пальцами.
— Алло? — голос Сурки был холодным, как лед.
— Здравствуйте, это Аяна. Я хотела... — она запнулась. — Может, приедете к нам? Посмотрите, как мы обустроились?
— Занята, — ответила Сурка коротко. — Потом как-нибудь.
Гудки. Аяна опустила телефон. Руки дрожали.
Схватки начались ночью, когда на небе висела тонкая полоска молодой луны — серебряная, холодная. Боль накатывала волнами, сжимая живот железными клещами. Аяна кричала, царапала простыни, чувствовала, как мир сужается до одной точки.
Нурлан вез ее в больницу, держась за руль обеими руками. Костяшки пальцев побелели.
— Дыши, дыши, — повторял он, но голос звучал испуганно.
Роды длились восемь часов. Аяна кричала, плакала, молилась. А потом — тишина. И первый крик.
— Девочка, — сказала акушерка, поднимая сверток. — Три с половиной килограмма. Здоровенькая.
Аяне положили дочь на грудь. Крошечная, красная, с копной темных волос и крепко зажмуренными глазами. Пахло молоком, больничным мылом и чем-то сладким — запахом новой жизни.
— Айсулу, — прошептала Аяна, целуя влажный лобик. — Лунная красавица.
Нурлан стоял рядом, держался за спинку кровати.
— Она красивая, — сказал он тихо. — Как ты.
Солнечный луч пробивался через занавеску и падал прямо на детскую кроватку, где Айсулу сопела носиком, раскинув крошечные ручки в стороны. Аяна стояла у порога, не в силах оторвать взгляд. Двухнедельная дочь спала так крепко, что, казалось, весь мир мог рухнуть, а она бы не проснулась. Из кухни доносился запах овсяной каши и свежезаваренного чая. За окном воробьи устроили концерт, щебеча так громко, будто спорили о чем-то важном.
Аяна подошла к кроватке, наклонилась, вдохнула запах дочери: молоко, детская присыпка и что-то еще, сладкое, почти неуловимое.
Нурлан приходил с работы, бросал ключи на стол — они звякали о жестяную кружку — и наклонялся над кроваткой.
— Она уже больше стала, — сказал он однажды вечером, осторожно трогая пальцем пухлую ладошку дочери.
— Да, — Аяна улыбнулась, вытирая руки о полотенце, которое пахло стиральным порошком. — Почти четыре килограмма уже.
Дом наполнился новыми звуками. Пеленки сохли на веревке, натянутой через комнату, и шуршали на сквозняке. В углу стояла коробка с детскими вещами: распашонки, чепчики, крошечные носочки. Аяна напевала колыбельные, и голос ее звучал тихо, чтобы не разбудить дочь раньше времени. К концу третьей недели Айсулу уже умела держать голову, поворачивалась на звук маминого голоса и улыбалась беззубой, слюнявой улыбкой, от которой у Аяны сжималось сердце.
Машина подъехала к дому в субботу, около полудня. Черная, блестящая, с тонированными стеклами, она выглядела нелепо на фоне покосившегося забора и заросшего двора, как костюм на пугале. Аяна замерла у окна, прижав месячную Айсулу к груди.
— Они приехали, — прошептала она, и голос дрожал.
Нурлан вышел на крыльцо, засунув руки в карманы джинсов. Из машины вышли двое: высокая женщина в темном пальто и мужчина в строгом костюме, который застегивал пуговицы пиджака медленно, методично, словно готовился к деловой встрече. Сурка Муслимова была красивой — резко, холодно-красивой, как январское утро. Темные волосы собраны в тугой узел, тонкие брови, губы поджаты в тонкую линию. Она окинула взглядом дом, крыльцо, облупившуюся краску на ставнях, и что-то промелькнуло в ее глазах — презрение, разочарование, едва сдерживаемая злость.
— Ну, — сказала Сурка, поднимаясь на крыльцо; каблуки стучали по деревянным ступеням. — Где она?
Аяна открыла дверь. Айсулу проснулась и моргала, глядя на незнакомых людей огромными темными глазами.
— Вот, — Аяна протянула дочь вперед. — Это Айсулу.
Сурка посмотрела на ребенка, но не взяла его на руки. Просто кивнула, словно одобряла покупку в магазине.
— Здоровая? — спросила она коротко.
— Да, — Аяна прижала дочь обратно к груди. — Все хорошо.
Карим Муслимов молчал. Он прошел в дом, осмотрел комнаты быстрым, оценивающим взглядом: стены, мебель, скрипучие полы. Присел на край дивана, достал телефон и уставился в экран, будто всем своим видом показывая, что находится здесь лишь по необходимости. Сурка села напротив, сложив руки на коленях. Пальцы были тонкими, холеными, ногти накрашены темно-красным лаком.
— Мы привезли подарки, — сказала она, кивнув Нурлану.
Он вышел к машине и вернулся с двумя пакетами. Внутри были детские вещи — дорогие, новые, с бирками. Комбинезоны из мягкой ткани, пинетки, одеяло с вышитыми цветами, которое пахло новизной и чем-то парфюмерным. И маленькая коробочка, обтянутая бархатом.
— Открой, — Сурка указала подбородком на коробку.
Аяна открыла. Внутри лежал серебряный кулон на тонкой цепочке — изящный, с национальным орнаментом, вырезанным так тонко, что казалось, узор нарисован на металле. Линии переплетались, образуя сложный узор, который притягивал взгляд.
— Это оберег, — сказала Сурка, и голос ее стал мягче, почти ласковым. — Он будет защищать мою внучку от сглаза и болезней. Пусть всегда носит его.
Аяна взяла кулон в руки. Металл был холодным, тяжелым для такой маленькой вещи, пах чем-то острым — то ли полировкой, то ли чем-то другим, неуловимым, почти медицинским.
— Спасибо, — она посмотрела на свекровь, пытаясь найти в ее лице хоть что-то теплое, но встретила лишь пустой взгляд. — Это очень красиво.
— Надень ей. Сейчас. — Сурка кивнула на Айсулу, и в голосе прозвучало что-то похожее на приказ.
Руки Аяны дрожали, когда она застегивала цепочку на шее дочери. Кулон лег на грудку, поблескивая в свете лампы. Айсулу потянулась к нему пухлой ручкой, но не дотянулась, зевнула и закрыла глазки.
Визит длился меньше часа. Сурка пила чай, едва касаясь губами края чашки, оставляя на белом фарфоре следы темно-красной помады. Она задавала короткие вопросы: как спит, сколько ест, нет ли температуры. Аяна отвечала, стараясь не смотреть в холодные темные глаза свекрови, в которых не было ни капли бабушкиной нежности. Карим так и не отложил телефон. Нурлан сидел рядом, постукивал пальцами по столу и молчал, словно боялся что-то сказать не так.
Когда они собирались уезжать, Сурка остановилась на пороге. Обернулась. Посмотрела Аяне прямо в глаза.
— Следи, чтобы она носила оберег, — сказала она медленно, четко выговаривая каждое слово. — Всегда.
Машина уехала, оставив за собой облако пыли, которое долго висело в воздухе и пахло бензином и чем-то горьким.
Первые дни после визита ничего не изменилось. Айсулу спала, ела, улыбалась. Кулон лежал на ее груди, поблескивая в свете настольной лампы, когда Аяна склонялась над кроваткой. Но через неделю девочка начала капризничать. Сначала это были мелочи, которые Аяна списывала на колики. Айсулу хуже засыпала, ворочалась в кроватке, хныкала по ночам — тихо, жалобно, как котенок. Аяна качала ее, прижимая к груди, и чувствовала, как дочь напрягается, словно ей что-то мешает, давит.
— Может, животик болит?
— пробормотал Нурлан сквозь сон, не открывая глаз.
— Не знаю. — Аяна гладила дочь по спинке круговыми движениями, но та не успокаивалась.
К концу второго месяца Айсулу начала терять вес. Сначала незначительно: сто грамм за неделю, потом еще сто. Аяна взвешивала ее на детских весах, которые скрипели и покачивались на столе, и записывала цифры в блокнот синей ручкой. Каждую неделю меньше.
— Это нормально, — сказала участковая медсестра, пришедшая на плановый осмотр. — Дети иногда худеют в первые месяцы. Может, молока не хватает?
Но молока было достаточно. Грудь наливалась, тяжелела, а Айсулу отворачивалась, морщила личико, словно ей было больно глотать.
— Давай попробуем смесь, — предложил Нурлан однажды вечером, глядя на жену.
Они попробовали. Айсулу выплюнула соску, заплакала — слабо, без сил, как будто плач отнимал последнюю энергию. К трем месяцам девочка почти не набирала вес. Она лежала в кроватке, глядя в потолок огромными темными глазами, и дышала — тихо, еле слышно. Кожа на ручках обвисла, стала дряблой, как у старушки. Щечки впали. Аяна плакала по ночам, прижимая дочь к груди, и шептала:
— Что с тобой, солнышко? Что случилось?
Процесс уже начался. Только Аяна еще этого не поняла.
Очередь в поликлинике пахла потом, детскими слезами и чем-то кислым, больничным. Аяна сидела на жестком пластиковом стуле, качая Айсулу на руках; девочка лежала безвольно, как тряпичная кукла, голова запрокинулась назад. Рядом плакал толстощекий малыш, требуя у матери печенья, а еще дальше кто-то громко обсуждал прививки.
— Муслимова Аяна Сергеевна! — крикнула медсестра из кабинета, не поднимая глаз от журнала.
Аяна вскочила так резко, что стул скрипнул. Зашла в кабинет, где пахло антисептиком и старыми бумагами. Врач, женщина лет пятидесяти с усталым лицом, надела очки и взяла карточку.
— Что у нас? — спросила она, листая записи.
— Она не ест. Худеет. Совсем слабая. — Голос Аяны дрожал. — Уже два месяца так.
Врач осмотрела Айсулу, послушала сердце, проверила рефлексы, заглянула в горло. Девочка даже не пошевелилась, только моргнула один раз.
— Анализы сдавали?
— Да. Все в норме. — Аяна достала из сумки распечатки, помятые от того, что она перечитывала их десятки раз, ища хоть какую-то зацепку.
Врач просмотрела их, нахмурилась.
— Странно. Действительно, все показатели хорошие. — Она сняла очки, потерла переносицу. — Может, аллергия на что-то? Вы кормите грудью?
— Да. Пробовала смесь — не ест.
— Гемоглобин в порядке, щитовидка тоже. — Врач постучала ручкой по столу. — Давайте направление на УЗИ органов, еще раз кровь сдадите, расширенный анализ. И к неврологу запишитесь.
Аяна взяла направление. Бумага шуршала в дрожащих руках. Невролог ничего не нашел. УЗИ показало норму. Кровь — снова норма. Каждый врач смотрел на Айсулу, качал головой и говорил одно и то же: «Не понимаю. Все анализы хорошие». А девочка продолжала слабеть.
К концу третьего месяца Айсулу перестала плакать совсем. Она лежала в кроватке, глядя в потолок стеклянным взглядом, и дышала так тихо, что Аяна склонялась над ней каждые пять минут, прислушиваясь к дыханию. Раз, два, три вдоха. Пауза. Еще три вдоха.
Нурлан приходил поздно. Бросал портфель на диван — тот глухо стукался о подушку — и молча проходил в спальню.
— Как она? — спрашивал он, стягивая галстук.
— Плохо, — отвечала Аяна, не поднимая глаз от дочери. — Все хуже.
Он вздыхал, садился на край кровати, смотрел на Айсулу. Потом доставал телефон, просматривал рабочую почту. Пальцы скользили по экрану быстро, методично.
— Может, в другую больницу? — предложил он однажды, не отрываясь от экрана. — В областной центр, например.
— На что? — Аяна повернулась к нему. — У нас денег нет даже на дорогу.
— Попрошу у родителей. — Он отложил телефон, потер лицо ладонями. — Они помогут.
Но родителей он не попросил. Зато задерживался на работе все чаще. Звонил вечером, говорил коротко: «Дела. Приеду поздно». Аяна сидела одна в пустом доме, где скрипели половицы и за окном шумела ветками яблоня, и качала умирающую дочь. Тишина давила, как мокрая тряпка на лице.
Приступ случился ночью. Аяна проснулась от странной тишины — слишком тихо, даже дыхания не слышно. Вскочила, подбежала к кроватке. Айсулу лежала неподвижно, губы посинели, глаза закрыты.
— Нет, нет, нет! — Аяна схватила дочь на руки, потрясла. — Дыши! Дыши, пожалуйста!
Девочка не шевелилась. Десять секунд. Пятнадцать. Аяна закричала, громко, на весь дом, и вдруг Айсулу вздохнула. Слабо, хрипло, но вздохнула.
— Скорую! — Аяна схватила телефон трясущимися руками, набрала номер.
Скорая приехала через двадцать минут. Фельдшер, мужчина с седыми висками, послушал сердце, посветил фонариком в зрачки.
— Везем в реанимацию, — сказал он коротко. — Собирайтесь.
В больнице пахло хлоркой и страхом. Айсулу забрали сразу, унесли за двойные двери, которые хлопнули с глухим звуком. Аяна осталась в коридоре, длинном, с облупившимися стенами и скрипучими стульями. Она набрала Нурлана. Гудки. Раз, два, три, четыре. Сбросил. Набрала снова.
— Алло! — голос сонный, раздраженный.
— Нурлан, мы в реанимации! — Аяна говорила быстро, задыхаясь. — Приезжай, пожалуйста! Она... она чуть не умерла.
Пауза. Шорох. Он явно садился в кровати.
— Сейчас? Который час?
— Три ночи! Но это неважно! Ей плохо, очень плохо!
Еще пауза. Слишком долгая.
— Слушай, у меня завтра... то есть сегодня... важная встреча в девять. С клиентом. — Он говорил медленно, словно подбирая слова. — Не могу сорвать. Я приеду после обеда, хорошо?
Аяна молчала. Телефон дрожал в руке.
— Ты... серьезно? — голос сел до шепота.
— Я не могу бросить работу, Аяна! Нам нужны деньги на лечение! — Он повысил голос, защищаясь. — Приеду, как только закончу! Обещаю!
Гудки. Он повесил трубку. Аяна опустилась на стул. Стены коридора поплыли перед глазами, слезы текли сами собой. Рядом на стуле лежала чья-то забытая газета, пахнущая типографской краской.
Она сидела одна до рассвета. Смотрела на часы на стене; стрелки двигались так медленно, будто увязли в меде. За дверями реанимации кто-то кричал, потом замолчал. Прошла медсестра, стуча каблуками по линолеуму. В шесть утра вышел врач, молодой, с темными кругами под глазами.
— Вы мать? — спросил он, и Аяна кивнула, не в силах говорить.
Он сел рядом, сложил руки между колен. Смотрел в пол.
— Мы сделали все, что могли. Стабилизировали состояние, но... — он поднял глаза. — Ваша дочь может не дожить до утра. Мы не понимаем, что с ней. Все анализы в норме, органы работают, но она... угасает. Как будто изнутри.
Аяна перестала дышать. Слова врача повисли в воздухе, тяжелые, как камни.
— Что? Что мне делать? — выдавила она из себя.
— Оставайтесь с ней. Больше мы ничем не можем помочь. — Он встал, положил руку ей на плечо. — Мне очень жаль.
Ушел. Каблуки стучали по коридору, удаляясь. Где-то капала вода из крана, мерно, настойчиво. Аяна сидела, уставившись в пустоту. В голове было пусто. Ни мыслей, ни слез, ни страха. Только глухая пустота, как в заброшенном доме. Потом встала. Медленно, словно каждое движение требовало усилий. Зашла в реанимацию. Айсулу лежала в кювезе, опутанная проводами и трубками. Дышала через маску, еле-еле, грудка почти не поднималась. Аяна подошла, положила руку на теплое стекло.
— Прости меня, — прошептала она. — Я не смогла тебя защитить.
Села рядом на стул. Просидела два часа. Медсестры входили, выходили, о чем-то шептались между собой. Одна принесла чай в пластиковом стаканчике, но Аяна не притронулась. В восемь утра она встала, подошла к врачу.
— Я забираю ее домой, — сказала она твердо.
— Что?
— Врач уставился на нее. — Но она же...
— Я знаю, — Аяна перебила. — Если моя девочка умрет, то умрет дома. На руках у мамы. Не здесь.
Ей принесли бумаги, отказ от госпитализации. Она подписала не читая. Рука дрожала, буквы получались кривыми. Медсестра вынесла Айсулу, завернутую в больничную пеленку, без всех трубок и проводов. Девочка была такой маленькой, такой легкой, будто весила меньше, чем при рождении. Аяна вышла из больницы. Холодный утренний воздух ударил в лицо прохладой и асфальтом. Она поймала такси, села на заднее сиденье, прижимая дочь к груди. Водитель молчал всю дорогу. Только изредка поглядывал в зеркало.
Когда подъехали к дому, Аяна расплатилась, вышла. Несла Айсулу через двор, и слезы лились сами собой — тихие, беззвучные. Малышка не шевелилась. Даже не плакала. У нее не было сил.
За забором стояла соседка, тетя Немира. Полная женщина с добрым лицом, которая всегда здоровалась и приносила пироги. Она держала в руках лейку, поливала цветы и вдруг услышала рыдание. Обернулась. Увидела Аяну с ребенком на руках. Лейка выпала из пальцев, глухо ударилась о землю.
— Господи! — Немира побежала к калитке, распахнула ее. — Что случилось?
Аяна остановилась. Посмотрела на нее мокрыми от слез глазами.
— Она умирает, — прошептала она. — Врачи сказали. До утра может не дожить.
Калитка скрипнула, за спиной хлопнула дверца, и они оказались в теплой кухне, где пахло свежим хлебом и укропом.
— Сядь! — сказала Немира, усаживая Аяну на стул. — Дай-ка посмотрю на малышку.
Аяна разжала руки. Немира взяла Айсулу осторожно, как хрустальную вазу, развернула пеленку. Девочка лежала неподвижно, только грудка едва заметно поднималась. Кожа бледная, почти прозрачная, под глазами темные круги.
— Господи! — выдохнула Немира, качая головой. — Да она же совсем... — Не договорила. Вернула ребенка Аяне, села напротив. На столе стояла чашка остывшего чая, муха билась о стекло окна с тихим жужжанием. — Рассказывай! — сказала Немира, накрывая руку Аяны своей теплой ладонью. — Все по порядку!
Аяна говорила сбивчиво, глотая слезы. Про то, как Айсулу начала худеть. Про врачей, которые разводили руками. Про анализы, где все было в норме. Про реанимацию и слова доктора: «Может не дожить до утра». Про звонок Нурлану, который не приехал. Немира слушала молча, только иногда кивала. Когда Аяна замолчала, вытирая глаза рукавом, старшая женщина встала, подошла к окну. Постояла, глядя в темноту.
— Знаешь, — сказала она медленно, поворачиваясь. — Есть одна женщина. Бабушка Карагыс. Живет в соседнем селе, километров тридцать отсюда. К ней идут те, от кого врачи отказались.
— Знахарка? — Аяна подняла голову.
— Называй как хочешь. — Немира пожала плечами. — Я видела, как она людей ставила на ноги, когда больницы руками разводили. Моя подруга к ней сына возила, тот задыхался, астма была жуткая. Карагыс полечила — теперь здоровый мужик, двоих детей вырастил.
Аяна смотрела на Айсулу. Девочка не шевелилась, только дышала: три вдоха, пауза, три вдоха.
— Может, это последний шанс? — Немира присела рядом, заглянула в глаза. — Хуже уже не будет. А вдруг поможет?
Аяна кивнула. Другого выхода не было. Немира исчезла в спальне. Послышались приглушенные голоса, потом шорох, скрип кровати. Через минуту вышел ее муж, Сарам, невысокий мужчина лет пятидесяти, с седеющими висками и добрыми глазами. Он застегивал рубашку на ходу, зевнул.
— Покажи, — сказал он коротко, подходя к Аяне.
Она показала. Сарам посмотрел на ребенка, лицо стало серьезным.
— Поехали прямо сейчас, — сказал он, натягивая куртку. — Каждая минута на счету.
— Спасибо, — прошептала Аяна, и голос сорвался. — Спасибо вам.
— Потом поблагодаришь. — Сарам махнул рукой. — Собирайся. Возьми что-нибудь теплое, ночью холодно.
Немира сунула Аяне в руки плед, пахнущий лавандой и домашним уютом. Помогла укутать Айсулу, чтобы не продуло. Сама накинула платок на плечи.
Через десять минут старенький УАЗ Сарама грохотал по ночной дороге. Фары выхватывали из темноты кусты, деревья, редкие дорожные знаки. Мотор гудел, трясло на каждой ямке, Аяна прижимала дочь к груди, боясь пошевелиться. Немира сидела рядом, держала Аяну за руку.
— Все будет хорошо, — шептала она. — Карагыс поможет.
— Я знаю.
Дорога тянулась бесконечно. За окном мелькали силуэты холмов, темное небо, где редкие звезды проглядывали сквозь облака. Пахло бензином, старой обивкой сидений и ночной прохладой, врывающейся через приоткрытое окно. Аяна смотрела на лицо дочери. Айсулу не открывала глаз. Губы были сухими, потрескавшимися. Дыхание таким слабым, что его почти не слышно.
— Держись, солнышко, — шептала Аяна, целуя влажный лобик. — Еще чуть-чуть. Потерпи.
Село встретило их тишиной. Маленькое, всего десяток домов, разбросанных вдоль единственной улицы. Сарам свернул к крайнему дому, низкому, деревянному, с резными ставнями. Остановился, заглушил мотор.
— Вот здесь, — сказал он, выходя из машины.
Дом был темным, но как только они подошли к калитке, входная дверь открылась. На пороге стояла старушка, маленькая, сгорбленная, в длинном темном платье и платке, закрывающем седые волосы. Лицо морщинистое, как печеное яблоко, но глаза острые, живые, смотрели так, будто видели насквозь.
— Заходите, — сказала она хрипловатым голосом, не спрашивая, кто они и зачем пришли.
Аяна вошла. Внутри пахло травами: мятой, чабрецом, чем-то горьким и незнакомым. На столе горела керосиновая лампа, бросая дрожащие тени на стены. В углу стояла печь, потрескивая углями. Карагыс подошла к Аяне молча. Протянула руки. Аяна отдала дочь, и старушка взяла девочку, посмотрела ей в лицо долгим взглядом. Пальцы — сухие, узловатые — коснулись лба Айсулу, щек, груди.
— Плохо, — прошептала Карагыс. — Очень плохо.
— Вы... вы можете помочь? — голос Аяны дрожал.
Старушка посмотрела на нее, и в этом взгляде было что-то древнее, мудрое, как будто она видела тысячи таких случаев.
— Может быть, — сказала она коротко. — Но вы должны ждать снаружи. Не мешайте мне.
— Но я.
— Снаружи, — повторила Карагыс строго. — Иначе не берусь.
Немира обняла Аяну за плечи, потянула к выходу.
— Пойдем, — шептала она. — Не спорь. Она знает, что делает.
Дверь закрылась за ними с тихим скрипом. Аяна осталась на улице, на деревянной лавочке у дома. Немира села рядом, Сарам прислонился к стене, закурил; дым поднимался вверх, растворяясь в ночном воздухе. Из дома послышался тихий монотонный голос — Карагыс читала молитвы. Слова были непонятными, древними, на каком-то другом языке. Аяна слушала, обхватив себя руками. Ночь была холодной, пахла росой и прелыми листьями. Час прошел. Второй. Третий. Голос не смолкал — ровный, настойчивый, как течение реки. Аяна сидела, уставившись в темноту. Немира задремала, положив голову ей на плечо. Сарам курил одну сигарету за другой.
На четвертый час Аяна почувствовала, как веки становятся тяжелыми. Усталость навалилась разом: она не спала больше суток, тело требовало отдыха. Она попыталась бороться, но глаза закрывались сами собой. Уснула, сидя на лавочке, обняв себя за плечи.
Резкий крик разорвал тишину. Аяна вскочила так быстро, что чуть не упала. Сердце колотилось, в ушах звенело. Крик повторился — громкий, требовательный, младенческий.
— Это... это она? — Аяна посмотрела на Немиру, которая тоже проснулась.
— Беги! — крикнула Немира, подталкивая ее.
Аяна рванула к двери, распахнула ее. Ворвалась в дом. Карагыс стояла у стола, тушила свечи; их было много, штук двадцать, оплывшие, с длинными фитилями. Дым стелился по комнате, пах воском и травами. А на столе, завернутая в одеяло, лежала Айсулу. И плакала. Настоящим громким плачем, размахивая ручками, краснея от усилия.
— Моя девочка!
Аяна бросилась к ней, схватила на руки. Айсулу плакала, но это был здоровый плач — сильный, требовательный. Девочка повернула голову, ткнулась носом в грудь Аяны, открыла ротик.
— Она голодная, — сказала Карагыс, туша последнюю свечу. — Покормите ее.
Аяна расстегнула рубашку дрожащими руками, подставила грудь. Айсулу впилась губами и начала сосать — жадно, с причмокиванием, как не делала уже два месяца. Молоко текло, девочка глотала, не останавливаясь. Слезы лились из глаз Аяны — горячие, облегчающие. Она гладила дочь по головке, целовала макушку, не веря в то, что происходит.
— Как вы... — начала она, но Карагыс подняла руку.
— Не сейчас, — сказала старушка устало. — Езжайте домой. Кормите ее, давайте отдыхать. Через две недели, когда девочка окрепнет, приезжайте снова. Тогда и поговорим.
— Спасибо, — Аяна встала, прижимая сытую и сонную Айсулу к груди. — Спасибо вам!
Карагыс кивнула. Проводила их до двери, закрыла за ними.
Дорога домой показалась короткой. Аяна сидела на заднем сиденье, держа дочь на руках. Айсулу спала — крепко, спокойно, посапывая носиком. Щечки порозовели, дыхание стало ровным, глубоким. За окном начинало светать. Небо на востоке окрасилось в розовый, птицы запели. Воздух пах утренней свежестью и надеждой.
Первые сутки Айсулу просыпалась каждые два часа. Открывала глазки, морщилась и начинала плакать — громко, требовательно. Аяна вскакивала, брала ее на руки, подставляла грудь. Девочка ела жадно, причмокивая и хватаясь ручонками за рубашку, как будто боялась, что молоко исчезнет.
— Ешь, ешь, моя хорошая! — шептала Аяна, гладя дочь по головке. — Ешь сколько хочешь!
После каждого кормления Айсулу засыпала. Сон был крепким, без всхлипываний и стонов, которыми сопровождался последние месяцы. Аяна ложилась рядом, но сама не могла уснуть. Все прислушивалась к дыханию дочери, боясь, что тишина вернется.
На второй день Аяна достала детские весы из шкафа. Поставила их на стол, они качнулись, скрипнули. Положила Айсулу на чашу, придерживая рукой. Стрелка показала три килограмма двести грамм. Аяна моргнула, посмотрела снова. Неделю назад было два килограмма восемьсот. Такого не бывает. Но весы не врали. Она взяла дочь на руки, прижала к себе, почувствовала, как тельце стало чуть тяжелее, плотнее. Кожа на ручках больше не висела складками, щечки округлились.
— Ты растешь! — прошептала Аяна, целуя влажный лобик. — Ты снова растешь!
Нурлан вернулся на третий день. Вечером, когда солнце уже садилось за холмы, бросая длинные тени на двор. Входная дверь хлопнула, послышались шаги.
— Я дома! — крикнул он из прихожей, стягивая ботинки.
Аяна сидела на диване, держа Айсулу на руках. Девочка не спала, смотрела на маму большими темными глазами и улыбалась — беззубо, слюняво. Нурлан вошел в комнату, остановился на пороге. Замер.
— Это... — он сделал шаг вперед, глядя на дочь. — Это правда она?
— Да, — Аяна кивнула.
Он подошел ближе, присел на корточки перед ними. Протянул руку, коснулся пухлой щечки Айсулу. Девочка повернула голову, посмотрела на него, улыбнулась.
— Но как? — голос Нурлана дрожал. — Врачи сказали...
— Я возила ее к знахарке, — Аяна гладила дочь по спинке. — Бабушке Карагыс. Она помогла.
Нурлан уставился на нее.
— К знахарке? — переспросил он, вставая. — Ты серьезно? Это же... это шарлатанство.
— Посмотри на нее. — Аяна подняла Айсулу выше. — Три дня назад она умирала. Теперь она здорова. Это факт.
Он молчал, рассматривая дочь. Потом провел рукой по лицу, потер глаза.
— Не понимаю, как такое возможно, — пробормотал он. — Но раз помогло... Главное, что ей лучше.
Сел рядом на диван, обнял Аяну за плечи. Она прижалась к нему, чувствуя тепло его тела, запах одеколона и табака. Обида на то, что он не приехал в реанимацию, еще жила где-то глубоко внутри, но сейчас это казалось неважным. Дочь была жива. Это было главное.
Дни пошли один за другим, медленные и спокойные, как река после шторма. Айсулу ела, спала, бодрствовала. К концу первой недели она начала гулить, тихо, нежно протягивая гласные звуки. Аяна разговаривала с ней, показывала погремушки, которые звенели, и девочка следила за ними взглядом, тянулась ручками.
— Смотри, как она выросла, — сказал Нурлан однажды вечером, склонившись над кроваткой.
Аяна подошла, встала рядом. Айсулу лежала на спинке, размахивала ручками и ножками, улыбалась. Комбинезон, который месяц назад был велик, теперь впору.
— Она снова набирает вес, — Аяна улыбнулась. — Уже три восемьсот.
— Как в роддоме. — Нурлан покачал головой. — Будто все начинается заново.
И это было правдой. Айсулу возвращалась к жизни, отматывая время назад. Щечки розовели, глаза блестели, кожа стала упругой и гладкой. Она начала переворачиваться на животик, опираться на ручки, поднимать головку. Аяна собирала грязные пеленки в таз, стирала их руками — ткань пахла детским мылом и свежестью — и вешала сушиться на веревку. Готовила кашу, кормила Нурлана, убиралась в доме. Все было как раньше, как должно быть, когда в семье здоровый ребенок.
Однажды, перебирая вещи в шкафу, Аяна нашла сумку, в которой ездила в больницу. Открыла ее. Внутри лежали документы, носовой платок, телефон и серебряный кулон на тонкой цепочке. Она вынула его, подержала в руке. Металл был холодным, тяжелым. Орнамент поблескивал в свете лампы. Аяна вспомнила, как сняла кулон в больнице, когда забирала дочь. Просто стянула с шеи и сунула в сумку, не думая. И больше не надевала. Странно. Свекровь говорила, это оберег, защита от болезней. Но Айсулу начала болеть после того, как стала его носить. И выздоровела после того, как он был снят. Совпадение? Или.
Аяна положила кулон обратно в сумку, закрыла ее. Не хотела думать об этом. Главное, дочь здорова.
К концу второй недели Айсулу выглядела как обычный трехмесячный младенец. Розовая, пухлая, активная. Она улыбалась, гулила, хватала игрушки, тянула их в рот. Весила уже четыре килограмма — больше, чем при рождении. Нурлан приходил с работы, брал дочь на руки, подбрасывал ее осторожно, и та смеялась — заливисто, радостно.
— Моя девочка, — говорил он, целуя ее в щечку. — Моя красавица.
Аяна смотрела на них и чувствовала, как внутри все сжимается от счастья. Это было похоже на сон, из которого не хотелось просыпаться.
Но однажды утром, кормя Айсулу, она вспомнила слова бабушки Карагыс: «Через две недели, когда девочка окрепнет, приезжайте снова. Тогда и поговорим». Две недели прошли. Аяна посадила дочь в кроватку, пошла к шкафу. Достала ту самую сумку, открыла ее. Кулон лежал на дне, поблескивая. Она взяла его, сжала в кулаке. Холодный металл впился в ладонь. Нужно ехать. Нужно узнать правду, что случилось с Айсулу. Почему она начала умирать? И почему выздоровела?
Аяна позвонила Немире.
— Ты не могла бы снова отвезти нас к Карагыс? — спросила она, прижимая телефон к уху. — Она просила приехать через две недели.
— Конечно, — ответила Немира без промедления. — Завтра утром заедем. Сарам свободен.
— Спасибо, — Аяна сглотнула.
Дом бабушки Карагыс встретил их тишиной и запахом сушеных трав. Аяна вышла из машины, держа Айсулу на руках. Девочка бодрствовала, вертела головкой, разглядывая незнакомое место. Немира шла рядом, Сарам остался у калитки, прикуривая сигарету. Дверь открылась прежде, чем Аяна успела постучать. Карагыс стояла на пороге, маленькая, сгорбленная, в том же темном платье и платке. Острые глаза смотрели внимательно.
— Заходите, — сказала она хрипловатым голосом, отступая в сторону.
Внутри было тепло. Печь потрескивала, на столе стояли две чашки с дымящимся чаем, как будто старушка знала, что они приедут именно сейчас. Пахло мятой, чабрецом и чем-то еще, сладковатым и незнакомым. Карагыс подошла к Аяне, протянула руки.
— Дай-ка посмотрю, — произнесла она мягко.
Аяна отдала дочь. Старушка взяла Айсулу осторожно, посмотрела ей в лицо, провела пальцами по щечкам, по лбу, прижала ладонь к грудке. Девочка не испугалась, смотрела на незнакомую женщину любопытно.
— Хорошо, — кивнула Карагыс, возвращая ребенка матери. — Очень хорошо. Здоровая девочка. Крепкая.
Аяна прижала дочь к груди, почувствовала облегчение.
— Садись, — Карагыс указала на стул у стола. — Поговорим.
Немира осталась стоять у двери, сложив руки на животе. Аяна села, устроила Айсулу на коленях. Девочка потянулась к чашке с чаем, но Аяна перехватила ее ручку. Карагыс села напротив, налила себе чай из старого заварочного чайника, который пыхнул паром. Сделала глоток, поставила чашку на блюдце, оно звякнуло тихо.
— Ты хочешь знать, что случилось с твоей дочерью? — сказала старушка, не спрашивая, а утверждая.
— Да, — Аяна кивнула, сглотнув. — Врачи ничего не нашли. Все анализы были в норме, но она...
— Умирала, — закончила Карагыс. — Я знаю.
Она отпила еще чай, посмотрела в окно, где за стеклом качались ветки старой яблони.
— На твоего ребенка навели порчу, — сказала она медленно, четко выговаривая каждое слово. — Сильную. Смертельную.
Аяна замерла. Слова повисли в воздухе, тяжелые, как камни.
— Порчу? — переспросила она, не веря. — Но как? Кто мог такое сделать младенцу?
Карагыс посмотрела на нее долгим взглядом, в котором читалась древняя мудрость.
— Тот, кто очень сильно чего-то хочет, — ответила она. — И кто готов на все, чтобы это получить. Даже на смерть невинного ребенка.
Аяна прижала Айсулу ближе, чувствуя, как внутри все сжимается от ужаса.
— Но кто? Кто мог желать зла моей дочери?
— Это ты должна понять сама. — Карагыс покачала головой. — Я снимаю порчу, но я не вижу того, кто ее навел. Только знаю одно: это должен быть близкий человек. Тот, кто бывает в вашем доме. Кто видел девочку, возможно, держал ее на руках. Кто мог провести обряд.
Аяна вспомнила всех, кто приходил к ним. Подруги из кафе. Немира с Сарамом. Участковая медсестра. Родители Нурлана.
— А... а вещи могут быть проклятыми? — спросила она неуверенно. — Через них можно навести порчу?
Карагыс наклонила голову, задумалась.
— Вещи могут нести плохую энергию, — сказала она осторожно. — Особенно если их дарит человек с дурными мыслями. Но сама по себе вещь — это просто предмет. Она может усиливать порчу, быть проводником, но не источником.
Аяна полезла в сумку, достала серебряный кулон на цепочке. Положила на стол; металл звякнул о дерево.
— Это подарила свекровь, — сказала она тихо. — Когда дочери был месяц. Сказала, что это оберег. Что он будет защищать от сглаза и болезней. Дочь начала болеть после того, как стала его носить.
Карагыс взяла кулон в руки, поднесла к глазам, рассмотрела узор. Повертела, провела пальцами по металлу. Понюхала. Закрыла глаза, сжала в кулаке, постояла так с минуту.
— Плохая вещь, — сказала она наконец, открывая глаза и кладя кулон обратно на стол. — Очень плохая энергия. Злая. Но это не она убивала твою дочь.
— Не она? — Аяна непонимающе посмотрела на старушку.
— Нет. — Карагыс покачала головой. — Кулон мог ослаблять девочку, высасывать силы, делать ее уязвимой. Но главное — это порча. Проклятие, которое было наложено словами, обрядом, кровью, может быть. Кулон — просто помощник. Усилитель. Но не причина.
Она встала, подошла к печи, подбросила полено; оно затрещало, разбрасывая искры.
— Тот, кто сделал это, знает черную магию, — продолжила Карагыс, не оборачиваясь. — Хорошо знает. Чтобы наложить смертельную порчу на младенца, нужна огромная ненависть. И сила. И готовность переступить через все.
Аяна смотрела на кулон, лежащий на столе. Теперь он казался ей просто куском металла — холодным, бездушным, но не главным виновником.
— Как узнать, кто это сделал?
— спросила она, и голос звучал твердо. — Наверняка.
Карагыс вернулась к столу, достала из кармана фартука маленький холщовый мешочек, завязанный тесемкой. Положила перед Аяной.
— Возьми это, — сказала она. — Это особая трава. Заговоренная защитными молитвами.
Аяна взяла мешочек. Ткань была грубой, пахла землей и чем-то горьким.
— Что с ней делать? — спросила она.
— Когда к вам придут гости, завари чай и добавь туда щепотку этой травы, — объяснила Карагыс, садясь обратно. — Всем гостям. Без исключения.
— И что будет?
— Если человек чист, если его душа не запятнана злом, если он не навел порчу на твою дочь, он выпьет чай спокойно. Ничего не почувствует. — Карагыс постучала пальцем по столу. — Но если перед тобой тот, кто сделал это, трава покажет правду. Ему станет плохо. Очень плохо. Он не сможет проглотить, начнет плеваться, задыхаться. Тело само будет отторгать напиток.
— Почему? — Немира шагнула ближе, слушая внимательно.
— Потому что зло не может ужиться со святым. — Карагыс посмотрела на нее. — Эта трава освящена старыми молитвами. Для доброго человека она просто трава. Для злого — огонь в горле.
Аяна сжала мешочек в руке, чувствуя, как внутри поднимается холодная решимость.
— А если... если я узнаю, кто это? — спросила она тихо. — Что мне делать?
Карагыс долго смотрела на нее, потом вздохнула.
— Это твой выбор, — сказала она просто. — Я не могу решать за тебя. Но помни: тот, кто один раз попытался убить, может попытаться снова. Особенно если поймет, что его раскрыли.
Аяна кивнула, спрятала мешочек в сумку. Взяла кулон со стола — металл был холодным, неприятным на ощупь — и сунула туда же.
— Спасибо вам, — сказала она, вставая. — За все. За то, что спасли мою дочь.
Карагыс подошла, положила руку на плечо Аяны; ладонь была сухой, теплой.
— Береги ее, — сказала она тихо. — И будь осторожна. Зло не любит, когда его разоблачают.
Кулон лежал на кухонном столе, поблескивая в дневном свете, который падал из окна косыми полосами. Аяна стояла у плиты, помешивая кашу, и поглядывала на него: серебряный, с тонким орнаментом, он казался безобидным, просто красивым украшением. Айсулу сидела в манеже на полу, грызла резиновую игрушку, которая пищала при каждом укусе. Девочке было почти четыре месяца, щечки розовые, глаза блестящие, ручки пухлые.
— Здоровый ребенок. Проверим? — тихо спросила Аяна саму себя.
Она выключила плиту, подошла к столу, взяла кулон. Металл был холодным, тяжелым. Присела рядом с манежем, посмотрела на дочь.
— Прости, солнышко, — прошептала она. — Это ненадолго.
Надела цепочку на шею Айсулу. Кулон лег на грудку, поблескивая. Девочка не обратила внимания, продолжила грызть игрушку. Аяна встала, отошла к окну, скрестила руки на груди. Смотрела на часы на стене: стрелки двигались медленно, отсчитывая минуты. Пять минут. Семь. Десять.
Айсулу выплюнула игрушку. Посмотрела на маму растерянно.
— Мама здесь, — Аяна шагнула вперед, но остановилась, сжав кулаки.
Через минуту девочка начала хныкать — тихо, жалобно. Потом заплакала. Аяна сорвала кулон с шеи дочери, швырнула его на стол. Схватила Айсулу на руки, прижала к груди.
— Все, все хорошо, — шептала она, качая девочку. — Больше не будет.
Айсулу плакала еще минут пять, потом успокоилась. Уткнулась носом в мамину шею, задышала ровно. Через полчаса уже улыбалась, тянулась к игрушкам, гулила. Айсулу поняла, что кулон уже не такой усилитель, как раньше.
Первой пришла Лена, подруга Аяны из кафе. Толстая, веселая, с громким смехом. Она принесла пирог с яблоками, который пах корицей и ванилью.
— Ой, как она выросла! — воскликнула Лена, глядя на Айсулу. — Совсем большая стала.
Аяна заварила чай, добавила щепотку травы из мешочка. Разлила по чашкам; фарфор звякнул о блюдце. Лена пила, рассказывала новости, смеялась. Допила до дна, попросила еще. Ничего. Никакой реакции.
На следующий день пришли Немира с Сарамом. Принесли мед в банке, который пах летом и пасекой. Аяна снова заварила чай с травой. Немира пила маленькими глотками, Сарам — залпом, обжигаясь. Допили спокойно, поблагодарили.
— Хороший чай, — сказала Немира, вытирая губы салфеткой. — Что за заварка?
— Специальная, — улыбнулась Аяна. — Такой больше нигде не попробуешь.
Еще несколько человек приходили в течение недели. Соседка справа, участковая медсестра, знакомая из магазина. Все пили чай. Все были в порядке.
Айсулу росла, крепла. К концу пятого месяца она уже переворачивалась со спины на живот, хваталась за игрушки, смеялась, когда ее щекотали. Кулон лежал в шкафу, в дальнем углу, завернутый в тряпку. Аяна не выбросила его, оставила как доказательство.
Нурлан по вечерам сидел на диване, листал телефон, но иногда поднимал взгляд на дочь, потом на жену.
— Может, это правда совпадение? — спросил он однажды, откладывая телефон. — С кулоном, со всем этим... А врачи?
Аяна повернулась к нему.
— Они что-то нашли? Объяснили, почему наша дочь умирала, когда все анализы были в норме?
Он молчал.
— Вот именно. — Аяна вернулась к пеленкам.
— И что теперь? — спросил Нурлан тихо. — Ты хочешь проверить моих родителей этой... травой?
— Да, — ответила она, не оборачиваясь. — Хочу.
— А если... — он замолчал, потом продолжил: — Аяна...
Она остановилась, сжав пеленку в руках. Ткань была мягкой, теплой.
— Тогда я буду знать правду, — сказала она медленно. — И решу, что делать дальше.
Нурлан встал, подошел к окну. Стоял, засунув руки в карманы, смотрел на темный двор, где ветер гонял опавшие листья.
— Они мои родители, — сказал он тихо, и голос звучал надломленно. — Мама меня родила, вырастила. Как я могу подозревать ее в том, что она хотела убить мою дочь?
Аяна подошла, встала рядом. Положила руку ему на плечо.
— Я тоже не хочу в это верить, — сказала она мягко. — Но если это не они, трава покажет. Они выпьют чай, и ничего не будет. Все останется как прежде.
— А если это они? — Он посмотрел на нее.
Аяна не ответила. Просто смотрела в темноту за окном, где луна пряталась за облаками.
Звонок раздался в субботу утром. Аяна мыла посуду, когда телефон завибрировал на столе. Она вытерла руки о полотенце, взяла трубку.
— Алло?
Ответила Сурка. Голос свекрови был холодным, официальным.
— Мы с Каримом хотим навестить внучку. Завтра, после обеда. Будете дома?
Аяна сжала телефон сильнее. Сердце забилось быстрее.
— Да, — сказала она ровно. — Будем. Приезжайте.
— Хорошо. — Сурка помолчала. — До завтра.
Гудки. Аяна опустила телефон на стол. Посмотрела на шкаф, где лежал мешочек с травой. Потом на манеж, где Айсулу играла с погремушкой, смеясь. Завтра. Завтра она узнает правду. Нурлан вышел из спальни, зевая и потягиваясь.
— Кто звонил? — спросил он.
— Твои родители. — Аяна повернулась к нему. — Приедут завтра.
Черная машина подъехала ровно в два часа дня, когда солнце стояло высоко и бросало короткие тени на двор. Аяна стояла у окна, держа Айсулу на руках, и смотрела, как из машины выходят Сурка и Карим Муслимовы. Свекровь была в темном пальто и туфлях на каблуках, свекор — в строгом костюме, как всегда. Сердце Аяны билось так громко, что, казалось, его слышно на всю комнату. Она прижала дочь ближе, вдохнула запах детской присыпки и молока.
— Они приехали, — сказала она, не оборачиваясь.
Нурлан стоял у двери, застегивая рубашку. Пальцы дрожали, пуговицы не слушались.
— Может, не надо? — спросил он тихо. — Может, просто поговорим с ними по-нормальному?
Аяна повернулась к нему.
— Если они ни в чем не виноваты, — сказала она ровно, — то ничего не случится. Они выпьют чай и уйдут.
Входная дверь скрипнула. Каблуки Сурки застучали по деревянному полу — четко, ритмично, как отсчет времени.
— Мы пришли, — объявила свекровь, входя в комнату.
Карим шел следом, держа в руках пакет с подарками. Он кивнул Нурлану, бросил короткий взгляд на Аяну и сел на диван, который тихо скрипнул под его весом. Сурка подошла к Аяне, посмотрела на внучку. Лицо ее оставалось холодным, но губы растянулись в подобие улыбки.
— Как она выросла! — сказала свекровь, протягивая руку, чтобы коснуться щечки Айсулу.
Аяна отступила на шаг.
— Она здорова, — ответила она коротко. — Совсем поправилась.
— Вот и хорошо. — Сурка опустила руку, повернулась к столу. — Что-то попить есть?
— Сейчас заварю чай.
Аяна положила Айсулу в манеж, где девочка тут же схватила погремушку, которая зазвенела. На кухне Аяна дрожащими руками достала заварочный чайник, насыпала черного чая, добавила щепотку травы из холщового мешочка. Трава пахла горько — землей и чем-то древним. Залила кипятком; пар поднялся вверх, растворяясь под потолком. Вернулась в комнату с подносом. Поставила на стол чайник, чашки, пирог с яблоками, который пах корицей. Руки дрожали так сильно, что чашки звякали о блюдца.
— Вот, мы привезли подарки. — Карим достал из пакета детскую одежду: комбинезон, шапочку, носочки. Все дорогое, новое, с бирками.
— Спасибо. — Аяна кивнула, садясь напротив.
Сурка оглядела комнату, остановила взгляд на Айсулу, потом снова посмотрела на невестку.
— А где кулон? — спросила она, наклоняя голову. — Тот, что мы дарили. Почему внучка его не носит?
Аяна встретила ее взгляд, не отводя глаз.
— Потеряли, — сказала она холодно, разливая чай по чашкам.
— Потеряли? — Сурка подняла бровь. — Как можно потерять такую вещь? Это же оберег.
— Бывает. — Аяна поставила чашку перед свекровью. — Пейте, пока горячий.
Нурлан сидел рядом, сжав руки в кулаки на коленях. Смотрел то на мать, то на жену. Молчал. Карим взял свою чашку, отпил. Поставил обратно, взял кусок пирога.
— Вкусно, — сказал он, жуя.
Сурка подняла чашку, поднесла к губам. Сделала глоток. И замерла. Лицо ее исказилось, глаза расширились. Она резко наклонилась вперед и выплюнула чай прямо на стол; жидкость разлилась по скатерти, капая на пол. Свекровь схватилась за горло, задыхаясь, встала так резко, что стул упал с грохотом.
— Что? Что ты мне подсыпала? — прохрипела она, глядя на Аяну с ужасом.
Побежала в ванную. Послышался звук льющейся воды, кашель, рвотные позывы. Карим уставился на жену, потом на свою чашку. Взял ее, понюхал, отпил еще раз.
— У меня нормально, — сказал он, нахмурившись. — Обычный чай.
Взял чашку жены, которая стояла на столе, отпил из нее.
— Нормально. Никакой реакции.
Нурлан смотрел на все это, побледнев. Губы дрожали.
— Что происходит? — спросил он хрипло.
Аяна встала, подошла к шкафу. Достала оттуда сверток, развернула тряпку. Достала серебряный кулон, положила на стол. Металл звякнул, тяжело, обвиняюще.
— Вот, — сказала она, глядя на Карима. — Не потеряли. Вот ваш оберег.
Сурка вернулась из ванной. Лицо мокрое, помада размазана, глаза красные. Она держалась за стену, тяжело дышала.
— Ты! Ты пыталась меня отравить! — прохрипела она, показывая пальцем на Аяну.
— Нет, — Аяна покачала головой, голос звучал ледяно. — Я просто дала вам чай с травой. Специальной травой, которую дала мне знахарка. Бабушка Карагыс.
Сурка замерла.
— Эта трава показывает правду, — продолжила Аяна, беря кулон в руки. — Если человек чист, если он не желал зла моей дочери, он спокойно выпьет чай. Но если человек навел порчу, если он хотел смерти ребенку, трава покажет. Тело само отторгнет напиток. — Она подняла кулон выше. — Этот кулон убивал мою дочь. Когда она носила его, она слабела, умирала. Врачи ничего не находили. А когда я его сняла, она начала выздоравливать. Я проверяла. Дважды. Нурлан видел.
Нурлан кивнул молча, опустив взгляд.
— Знахарка сказала, на мою дочь наложена смертельная порча. — Аяна сделала шаг к Сурке. — И сделать это мог только тот, кто бывает в нашем доме. Кто видел ребенка. Кто очень сильно чего-то хотел.
— Это бред! — Сурка вытерла рот рукой, но голос дрожал. — Шарлатанство. Я не верю в эти сказки.
— Тогда почему вы не смогли выпить чай? — спросила Аяна тихо. — Почему ваш муж спокойно пьет, а вас вырвало от одного глотка?
Карим смотрел на жену, медленно поднимаясь с дивана.
— Сурка, — сказал он, и в голосе прозвучало что-то новое. — Что она говорит?
— Ничего! — Сурка отступила к стене. — Это все ложь. Она хочет нас оклеветать.
— Почему? — Аяна шагнула ближе. — Зачем мне это? Зачем мне лгать? Моя дочь чуть не умерла. Врачи говорили, не доживет до утра. А потом знахарка сняла порчу, и она выздоровела.
Нурлан встал, подошел к матери.
— Мам, — сказал он тихо, и голос звучал надломленно. — Скажи правду. Это правда? Ты? Ты хотела убить мою дочь?
Сурка смотрела на сына. Губы дрожали. Потом лицо исказилось, глаза наполнились яростью.
— Нет! — закричала она, и голос сорвался. — Я хотела! Но не ребенка!
Тишина. Только часы тикали на стене, размеренно, как сердце.
— Я хотела избавиться от нее! — Сурка ткнула пальцем в Аяну. — От этой сиротки. Эта грязная кровь, которая разрушила все наши планы.
— Мама, что ты говоришь? — Нурлан побледнел.
— Ты был сосватан! — Сурка повернулась к сыну, слезы текли по щекам, размазывая тушь. — За дочь Ильдара Сахипова. Этот брак спас бы нас от банкротства. Твой отец задолжал миллионы. Мы теряли все. Дом, бизнес, все. Мы с каждым днем становимся беднее. — Карим закрыл лицо руками. — Но ты выбрал эту... эту никто! — Сурка задыхалась от злости. — Официантку из кафе. Сиротку из детдома. И она забеременела. И родился этот ребенок. — Она схватилась за стол, пальцы побелели. — Пока нет детей, можно развестись. Найти тебе нормальную жену. Но ребенок... ребенок все закрепил. — Сурка смотрела на Аяну с ненавистью. — Я пошла к ведьме. Она сказала: дай ребенку кулон, и это будет изживать мать. Медленно. Незаметно. Ребенок будет болеть, а ты будешь слабеть, сходить с ума и в конце концов умрешь или уйдешь. А дочь мы бы забрали себе.
Аяна стояла, не в силах пошевелиться. Слова свекрови падали, как камни, тяжелые, убивающие.
— Но ребенок начал умирать вместо тебя. — Сурка засмеялась истерически. — Эта дура все перепутала. Или соврала. Не знаю. Но я не хотела убивать ребенка. Я хотела убить тебя.
Нурлан стоял, глядя на мать, и губы его шевелились, но звука не было. Карим медленно опустил руки.
— Господи, Сурка! — прошептал он. — Что ты наделала?
Свекровь рухнула на стул, зарыдала в ладони. Плечи тряслись. Аяна смотрела на нее и чувствовала, как внутри поднимается что-то холодное, острое. Это была правда. Вся правда. Нурлан повернулся к жене, сделал шаг, протянул руку.
— Аяна, я... я не знал.
Она отступила, прижимая Айсулу к груди. Девочка заплакала, почувствовав напряжение.
— Не подходи ко мне! — прошептала Аяна.
Нурлан стоял посреди комнаты, руки висели вдоль тела, лицо было бледным, как мел. Он смотрел на мать, потом на жену. Молчал так долго, что тишина стала невыносимой. Только часы тикали на стене, отсчитывая секунды.
— Нурлан! — Аяна сделала шаг к нему. — Ты слышал, что она сказала? Она наняла ведьму. Прокляла нашу дочь!
Он вздохнул — медленно, тяжело, как будто каждый вдох причинял боль. Провел рукой по лицу, потер глаза.
— Мама больна! — сказал он тихо, не глядя на жену. — Она не понимает, что делает.
Аяна замерла.
— Что? — выдохнула она.
— Она стара. — Нурлан повернулся к ней, и глаза его были пустыми. — Я не могу ее бросить. Она моя мать. Что бы она ни сделала.
Воздух ушел из легких Аяны, как будто кто-то ударил ее в живот.
— Ты... ты шутишь? — прошептала она, качая головой. — Она хотела убить меня! А потом чуть не убила нашу дочь.
— Она не хотела убивать ребенка. — Нурлан засунул руки в карманы, голос стал холодным, расчетливым. — Ты сама слышала! Это была ошибка.
— Ошибка? — Аяна чувствовала, как слезы жгут глаза. — Наша дочь умирала. Врачи сказали, не доживет до утра. Это ты называешь ошибкой?
— Я не выгоню мать из дома! — Нурлан покачал головой. — Это невозможно! — Он сделал шаг к Аяне, и она отступила, прижимая Айсулу ближе. — Но я предлагаю решение. Ты молодая. Ты справишься сама. Оставь Айсулу нам. Мы дадим ей все.
Аяна уставилась на него, не веря услышанному.
— Что ты сказал?
— Образование. — Он начал перечислять, загибая пальцы. — Лучшие школы. Университет. Деньги. Будущее. Мы можем дать ей все это. — Он смотрел на Аяну, и взгляд был жестким, оценивающим. — А ты? Ты никто. — Сказал он просто, как констатировал факт. — У тебя ничего нет. Ты сирота из детдома. Ты официантка. Что ты можешь дать ребенку? Съемную комнату? Голодное детство?
Каждое слово было как удар ножом. Аяна чувствовала, как что-то ломается внутри — не в сердце, что-то глубже, в самой душе.
— Я ее мать, — прошептала она, и голос дрожал. — Я люблю ее.
— Любви недостаточно. — Нурлан пожал плечами. — Ребенку нужны деньги. Стабильность. Мы можем это дать. Ты — нет.
Сурка встала, вытерла лицо платком. Смотрела на невестку с торжеством.
— Уходи, — сказала она холодно. — Оставь ребенка и уходи. Так будет лучше для всех.
Аяна смотрела на Нурлана. На человека, которому она верила. Который говорил, что выбрал ее. Который обещал быть рядом. И видела чужого. Совершенно чужого человека.
— Нет, — выдохнула она.
Развернулась, пошла к шкафу. Дрожащими руками достала сумку, начала запихивать туда вещи: детские распашонки, пеленки, телефон, документы. Руки не слушались, все падало на пол.
— Аяна, не устраивай истерику, — сказал Нурлан устало. — Будь благоразумной.
Она не ответила. Схватила куртку, накинула на плечи. Завернула Айсулу в одеяло, которое пахло домом и безопасностью, которых больше не существовало.
— Если ты уйдешь с ребенком, я подам на развод, — сказал Нурлан, и голос стал жестче. — И через суд заберу дочь. У тебя нет шансов. Мои родители знают всех судей в округе.
Аяна остановилась у двери. Обернулась. Посмотрела ему в глаза.
— Попробуй, — сказала она тихо.
Толкнула дверь. Та распахнулась с громким скрипом. Августовский вечер был теплым, пахло скошенной травой и дымом от костра. Аяна шла быстро, почти бежала; слезы застилали глаза, но она не останавливалась. Калитка Немиры была в десяти метрах. Аяна толкнула ее, та звякнула. Поднялась на крыльцо, постучала в дверь — стук получился отчаянным, громким. Дверь открылась почти сразу. Немира стояла на пороге в фартуке, руки в муке. Увидела Аяну с ребенком, заплаканную, дрожащую, и лицо ее изменилось.
— Господи! — выдохнула она. — Заходи! Быстро!
Затащила Аяну в дом, закрыла дверь. Усадила на кухне, где пахло свежим тестом и укропом. Взяла Айсулу на руки, покачала; девочка всхлипнула и затихла.
— Рассказывай! — сказала Немира мягко.
Аяна говорила сбивчиво, задыхаясь. Рассказала все: про чай, который Сурка не смогла выпить, про признание, про то, что свекровь хотела убить ее, а не ребенка, про Нурлана, который встал на сторону матери и предложил забрать Айсулу. Немира слушала, качала головой, крепче прижимая девочку.
— Сволочи! — выдохнула она, когда Аяна замолчала. — Настоящие сволочи!
Сарам вошел в кухню, посмотрел на жену, на Аяну.
— Что случилось?
— спросил он.
Немира коротко пересказала. Лицо Сарама стало жестким.
— Останешься у нас, — сказал он просто. — Сколько нужно.
Аяна заплакала снова, но это были другие слезы — облегчения, благодарности.
— Спасибо, — прошептала она. — Спасибо вам!
Ночь Аяна провела в гостевой комнате, на узкой кровати, которая скрипела при каждом движении. Айсулу спала рядом, укутанная в одеяло. Аяна не сомкнула глаз до утра, просто смотрела в потолок и слушала дыхание дочери.
Утром зазвонил телефон. Аяна посмотрела на экран: Сурка. Ответила, не говоря ни слова.
— Нурлан подаст на развод! — голос свекрови звучал холодно, торжествующе. — И мы заберем ребенка через суд! У тебя ничего нет! Ты сирота, ты не в состоянии воспитывать дочь одна! Судья на нашей стороне! Ты проиграешь!
— Посмотрим! — Аяна повесила трубку.
Руки дрожали. Она прижала телефон к груди, закрыла глаза. Немира постучала в дверь, вошла с чашкой чая.
— Пей! — сказала она, ставя чашку на тумбочку. — И слушай меня внимательно!
Аяна подняла взгляд.
— Мы с Сарамом все обсудили! — Немира села на край кровати. — Нужно спасать девочку! Если они подадут в суд, ты проиграешь! Они правы! У них деньги, связи, адвокаты!
— Я знаю! — прошептала Аяна.
— Но у Сарама есть знакомые! — Немира взяла ее руку в свою теплую ладонь. — Они помогут пересечь границу! Ночью, тихо! Там живет родной брат Сарама! Он примет тебя! Даст крышу над головой! Поможет устроиться!
Аяна смотрела на нее, не веря.
— Вы... вы хотите помочь мне сбежать?
Немира сжала ее руку.
— Спасти дочь! Здесь у тебя нет будущего! Они заберут ее! А там есть шанс!
Аяна закрыла лицо руками. Плакала тихо, беззвучно. День прошел в тягучем ожидании, как будто время остановилось. Аяна сидела в гостевой комнате, держа Айсулу на руках, и смотрела в окно, где за стеклом качались ветки яблони. Девочка спала, посапывая носиком, ничего не зная о том, что их жизнь рушится. Немира входила каждый час, приносила еду, чай, но Аяна не могла есть. Комок в горле не давал проглотить ни кусочка.
— Ты должна быть сильной! — говорила Немира, садясь рядом. — Ради нее!
— Я не знаю, как! — шептала Аяна, гладя дочь по головке. — У меня ничего нет. Ни денег, ни дома, ни работы. Как я справлюсь?
— Справишься! — Немира взяла ее за руку. — Ты сильнее, чем думаешь! Ты прошла через ад и не сломалась!
Вечером, когда солнце садилось за холмы, окрашивая небо в красное, Сарам вошел в комнату. Лицо серьезное, руки в карманах потертых джинсов.
— Все готово! — сказал он, присаживаясь на край кровати. — Мой знакомый согласился помочь. Выедем в полночь. К рассвету будете на границе!
Аяна сглотнула, прижимая Айсулу ближе.
— А... а если поймают?
— Не поймают! — Сарам покачал головой. — Он знает дорогу. Безопасную. Уже сто раз так делал.
— А в другой стране? — голос Аяны дрожал. — Куда мне идти?
— Мой брат Руслан живет в столице. — Сарам достал из кармана листок бумаги, протянул ей. — Вот адрес, телефон. Я уже позвонил ему, все объяснил. Он ждет тебя. Даст комнату на первое время, поможет с документами, с работой.
Аяна смотрела на листок, буквы расплывались перед глазами от слез.
— Почему вы это делаете? — прошептала она. — Вы рискуете. Если узнают, что помогли мне сбежать...
— Потому что это правильно. — Сарам положил руку ей на плечо. — И потому что мы не дадим им отнять у тебя дочь. Эти люди хотели убить ребенка. Они не заслуживают ее.
Немира вошла с большой спортивной сумкой, которая пахла старой тканью и нафталином. Положила на кровать, начала складывать вещи: детскую одежду, пеленки, бутылочки, игрушки.
— Это тебе понадобится, — говорила она, укладывая все аккуратно. — Тут еще деньги положила, сколько было. Немного, но на первое время хватит.
Аяна смотрела, как чужие люди собирают ей жизнь в одну сумку, и не могла сдержать слез.
— Я не знаю, как вас отблагодарить, — всхлипывала она. — Вы для меня... вы как родители. Лучше, чем родители.
Немира обняла ее, прижала к себе крепко.
— Ты теперь как дочь для меня, — прошептала она в волосы Аяны. — Всю жизнь мечтала о дочери. И вот судьба дала. Поздно, но дала.
Они сидели так долго, обнявшись, пока за окном не сгустились сумерки. В полночь к дому подъехал джип — тихо, без света фар. Черный, с затемненными стеклами, он остановился у калитки, мотор работал почти бесшумно. Аяна стояла на крыльце, держа Айсулу на руках, сумка висела на плече. Девочка спала, завернутая в теплое одеяло. Немира вышла следом, укутанная в платок. Глаза красные от слез.
— Звони, как приедешь, — сказала она, поправляя одеяло вокруг Айсулу. — Обещай!
— Обещаю! — Аяна обняла ее одной рукой, прижалась щекой к плечу. — Спасибо вам! За все! Я никогда не забуду!
— Береги мою девочку! — Немира поцеловала ее в макушку. — Ты теперь моя дочь! Навсегда!
Сарам вышел из дома с термосом чая и пакетом с едой.
— В дорогу! — сказал он, вручая все Аяне. — Путь неблизкий.
Водитель джипа, мужчина лет сорока с седой щетиной, кивнул Аяне молча. Открыл заднюю дверь.
— Садись! — сказал он коротко. — Поехали!
Аяна забралась на заднее сиденье, устроила Айсулу на коленях. Обернулась: Немира стояла у калитки, махала рукой, вытирая слезы платком. Сарам обнимал жену за плечи. Машина тронулась. Деревня исчезла за поворотом. Дорога была долгой, темной, полной ухабов. Джип трясло на каждой ямке, но Айсулу не просыпалась, только сопела тихонько. Аяна смотрела в окно; там была только темнота, изредка проблескивали силуэты деревьев, редкие огни далеких домов. Водитель молчал, только изредка поглядывал в зеркало заднего вида. Радио работало тихо, играла какая-то грустная песня на иностранном языке.
Через несколько часов начало светать. Небо на востоке окрасилось в розовый, потом в красный, потом в золотой. Аяна смотрела на этот рассвет и чувствовала, как что-то меняется внутри: тяжесть уходит, сменяясь чем-то легким, почти невесомым.
— Граница близко, — сказал водитель, сворачивая на проселочную дорогу.
Еще полчаса тряски, потом джип остановился. Впереди виднелся забор, вышки, пограничные столбы.
— Дальше пешком. — Водитель вышел, открыл дверь Аяне. — Видишь вон ту тропу? Идешь по ней километр. Там уже заграница. Мой знакомый встретит с той стороны. Как перейдешь, позвони по номеру, который Сарам дал.
Аяна кивнула, забирая сумку. Вышла из машины. Утренний воздух был свежим, пах прохладой и свободой.
— Спасибо, — сказала она водителю.
Тот кивнул, сел обратно в джип и уехал. Аяна осталась одна на пустой дороге, с дочкой на руках. Пошла по тропе. Ноги утопали в мокрой траве, сумка била по бедру, но она не останавливалась. Шла вперед, туда, где начиналась новая жизнь. Через полчаса тропа вывела на небольшую поляну. За ней виднелся столб с надписью на двух языках. Граница.
Аяна перешла ее, сделала еще несколько шагов и остановилась. Другая стана. Она в загранийей. Опустилась на траву, прижимая Айсулу к груди. Девочка проснулась, открыла глазки, посмотрела на маму. Улыбнулась. Солнце поднималось над горизонтом — огромное, красное, теплое. Первые лучи коснулись лица Аяны, и она закрыла глаза, подставляя лицо свету.
— Моя лунная красавица! — прошептала она, целуя дочь в лобик. — Теперь все будет хорошо. Обещаю тебе!
Айсулу гулила, тянула ручки к солнцу, улыбалась. Слезы текли по щекам Аяны, но это были другие слезы. Не боли, не отчаяния. Это были слезы облегчения, свободы, надежды. Впереди была неизвестность. Чужая страна, чужой город, чужие люди. Не было денег, работы, дома. Но они были живы. Они были вместе. И они были свободны.
Аяна встала, закинула сумку на плечо, крепче прижала дочь. Пошла вперед, навстречу восходящему солнцу. Где-то там, впереди, ждала новая жизнь. Трудная, но своя. И никто больше не скажет ей, что она недостойна быть матерью. Никто не отнимет у нее дочь. Они будут вместе. Что бы ни случилось.
Спустя годы.
Аяна устроилась работать в кафе, училась на повара. Через год сняла собственную квартиру. Оформила документы с помощью брата Сарама. Айсулу росла здоровой, счастливой девочкой. Немира и Сарам приезжали каждый год. Аяна встречала их как самых родных людей.
— Ты спасла нас, — говорила она, обнимая Немиру. — Я буду благодарна вам до конца жизни.


















Поделитесь впечатлением от истории
0Комментарии появляются после короткой автоматической проверки. Пожалуйста, без ссылок, рекламы и личных данных.
Рядом с именем покажем страну — её определяем по IP-адресу; сам адрес не показываем, а для защиты от спама храним только его зашифрованный отпечаток.