Вечер у свекрови начинался как обычный семейный ужин, а закончился больничной палатой, тревожным писком приборов и провалом в темноту, из которого Марта Дорошенко долго не могла выбраться. Пока врачи пытались понять, что именно лишило её сознания, её муж уже метался между страхом, виной и материнскими приказами. А Галина Андреевна Лозовая, ещё недавно изображавшая из себя слабую и больную женщину, тихо радовалась: наконец-то её план начал сбываться.
Но до той пятницы оставалось несколько дней.
Весенний дождь сыпал по козырьку подъезда частой холодной дробью. Марта, промокшая, уставшая после работы, держала в одной руке пакеты с продуктами, другой рылась в сумке, пытаясь нащупать ключи. Пальцы цеплялись то за косметичку, то за связку чеков, то за телефон, который в этот момент завибрировал так настойчиво, будто внутри него билось чужое нетерпеливое сердце.
На экране высветилось имя свекрови. Марта почти физически почувствовала, как внутри всё сжалось. Она ещё не ответила, а уже знала, что сейчас услышит.
— Марточка, мне совсем плохо, — протянула Галина Андреевна голосом человека, который вот-вот соберётся прощаться с жизнью. — Давление скачет, сердце колет, дыхание будто обрывается. Ты ведь можешь ко мне заехать? Ненадолго. Просто чтобы я была не одна.
— Галина Андреевна, я только подошла к дому. Даже обувь ещё не сняла.
Марта старалась говорить ровно. За три года брака она научилась гасить раздражение до того, как оно прорвётся наружу, но сегодня сил оставалось мало.
— Конечно, — вздохнула свекровь, и в этом вздохе поместились обида, укор и торжественное страдание. — Работа, усталость, свои дела. А мать твоего мужа пусть лежит и думает, доживёт она до утра или нет.
Марта зажмурилась. Это был третий звонок за день. Утром Галина Андреевна жаловалась на слабость, днём — на сердце, теперь, видимо, наступала финальная сцена.
— Я позвоню Тарасу. Пусть он к вам заедет.
— Тарасик на важной встрече, — мгновенно отозвалась свекровь. — Ему нельзя мешать. Мужчина должен строить карьеру. А ты всё-таки женщина, тебе ближе забота.
Полчаса спустя Марта уже стояла у двери квартиры Галины Андреевны. Свекровь открыла ей почти сразу. Шёлковый халат мягко переливался в свете прихожей, волосы были уложены, губы аккуратно подкрашены. Для человека, который только что находился на краю гибели, она выглядела удивительно собранной.
— Проходи, моя хорошая. Ой, ты с продуктами? Как удачно. Я сегодня ничего не ела, сил не было. Может, сваришь мне что-нибудь лёгкое? Супчик, например.
Марта молча прошла на кухню. Пакеты шуршали в руках, мокрые пряди липли к вискам, а внутри поднималась знакомая тяжёлая усталость. Три года она пыталась быть терпеливой. Три года возила свекровь по врачам, покупала лекарства, выслушивала рассказы о приступах, которые почему-то проходили сразу, как только рядом появлялся Тарас. И каждый раз убеждала себя, что это мать её мужа, что нужно проявить понимание, что одиноким пожилым людям бывает страшно.
В первое время после свадьбы Марта пыталась видеть в этих просьбах обычную семейную неловкость. Она покупала для свекрови тёплые шарфы, записывала её к специалистам, привозила домашние пироги, терпеливо слушала рассказы о давлении, бессоннице и соседях, которые якобы желали Галине Андреевне зла. Иногда ей даже становилось жаль эту женщину: большая квартира, пустые комнаты, фотографии умершего мужа, сын, у которого появилась своя семья. Но жалость всякий раз оборачивалась ловушкой. Стоило Марте проявить мягкость, свекровь тут же делала следующий шаг — просила больше, требовала чаще, обижалась громче.
Тарас в такие минуты становился беспомощным. Он мог быть уверенным на работе, решительным в сложных вопросах, заботливым дома, но рядом с матерью будто снова превращался в мальчика, которому нельзя спорить. Галина Андреевна знала это и пользовалась безошибочно. Одной дрожащей интонации ей хватало, чтобы разрушить их вечер, отменить поездку, заставить сына мчаться через весь город. Марта видела это слишком ясно, но каждый раз останавливалась: как объяснить человеку, что его родная мать не просто нуждается в помощи, а забирает себе всё пространство его жизни?
Особенно тяжёлыми были дни, когда Галина Андреевна становилась ласковой. От её резкости можно было защититься внутренней стеной, а вот от мягкого голоса, от слов «доченька», от показной благодарности защита рассыпалась. Марта начинала сомневаться в себе: может, она правда слишком придирчива, может, у свекрови просто такой характер, может, болезнь делает человека капризным. Но проходило несколько часов, и вслед за лаской приходил новый упрёк, новая просьба, новая сцена, после которой Тарас виновато смотрел в пол, а Марта чувствовала себя лишней в собственном браке.
Но чем дальше, тем отчётливее Марта чувствовала: страх здесь был не единственным чувством. За ним пряталось что-то другое, вязкое, цепкое, похожее на желание держать их с Тарасом на коротком поводке…
