Позор в семье Григорий привык устранять так же, как устранял опасные просчеты в делах: без промедления, без жалости и без лишних объяснений. Поэтому, когда стало известно, что его единственная дочь ждет ребенка, а мужчина, из-за которого это произошло, не собирается брать на себя никаких обязательств, он не стал спрашивать, чего хочет она. Решение появилось мгновенно: Алину нужно выдать замуж. Не потому, что она любила. Не потому, что сама выбрала. А для того, чтобы вокруг их фамилии снова стало тихо.
В тот вечер Алина сидела в гостиной на самом краешке дивана, будто боялась занять в собственном доме слишком много места. Пальцы впились в колени, плечи были напряжены. За закрытой дверью кабинета отец разговаривал по телефону. Его голос звучал ровно, почти буднично. Так он обсуждал сделки, сроки, чужие долги, выгодные покупки. Но Алина с детства знала: когда Григорий говорил особенно спокойно, это означало, что опасность уже совсем близко.
Часом раньше она сказала обо всем матери. Только ей одной. Валентина сначала будто окаменела — лицо стало белым, губы задрожали, взгляд остановился на дочери, но словно не узнавал ее. Потом она медленно опустилась на стул, прикрыла рот ладонью и долго молчала. Слов у нее не нашлось. Но и скрыть такое от мужа она не могла. В их доме тайны жили недолго.
Дверь кабинета открылась так резко, что Алина вздрогнула. Отец прошел по коридору тяжелой, уверенной походкой. Доски пола глухо отозвались под его шагами. Он остановился на пороге гостиной и посмотрел на дочь сверху вниз. От этого взгляда у нее похолодела кожа на руках.
— Сколько?
Алина не сразу смогла ответить. Голос будто застрял где-то в горле.
— Три месяца.
— Три месяца, — повторил он медленно, словно пробовал эти слова на вкус и находил их отвратительными. — Значит, все это время ты жила здесь, ела за моим столом, улыбалась матери и делала вид, будто ничего не случилось.
Он прошел к камину и встал к ней спиной, сцепив руки за поясом. Под дорогой рубашкой плечи казались неподвижными, каменными. Так стоял человек, который привык не договариваться с жизнью, а ломать ее под себя.
— Кто он?
Алина назвала имя.
Влад.
Сын давнего знакомого отца. Красивый, уверенный, всегда слегка насмешливый. У него была легкая улыбка, дорогая машина и редкий дар говорить так, будто в мире существовала только та женщина, на которую он в эту минуту смотрел. Они познакомились на вечере у общих знакомых, потом встретились снова, потом еще раз. Алина тогда верила ему без остатка. Ей казалось, что все наконец стало настоящим: любовь, обещания, будущее, которое само раскрывается перед ней.
— Он знает? — спросил отец.
— Да.
— И что?
Алина опустила глаза. Слезы уже жгли веки, но она не позволяла им упасть. Отец терпеть не мог плача. С детства называл его жалкой попыткой вызвать сочувствие.
— Он сказал, что сейчас не время. Что у него свои планы. Что мы не готовы.
В гостиной стало тихо до звона. Слышались только старые часы над камином. Отец когда-то привез их из дальней поездки и гордился ими, как редкой добычей.
— Не готовы, — проговорил Григорий. — Жениться он не готов. А сделать ребенка моей дочери был готов.
Он обернулся. Алине было бы проще, если бы он сорвался на крик. Крик можно переждать, он проходит. Но отец не кричал. Лицо его будто потемнело, застыло, стало закрытым. Только в глазах появился холодный, злой блеск — не боль, не тревога, а расчет.
— Тебе двадцать три года, — сказал он. — Двадцать три, а ума как у девочки. Ни крепкой профессии, ни воли, ни способности удержать в руках то, что тебе дают. Я строил для тебя жизнь. Я думал, как вывести тебя к нормальным людям. А ты?
Он умолк, и это молчание оказалось больнее любой брани.
— Побежала за первым смазливым болтуном, как наивная девчонка.
— Папа…
— Молчи. Я не закончил.
Он сделал шаг ближе…
