В июле Богдана Ковальчука неизменно тянуло прочь из города. После месяцев, проведённых над чужими машинами, среди выхлопных газов и бесконечных разговоров, терпеть людей становилось невмоготу. В багажник отправлялись ружьё, спальник и целый ящик тушёнки; оставалось подозвать свистом старого Барса и тронуться в путь. На краю деревни его ждал покосившийся дедовский дом. Дальше дороги уже не было — начинался лес, где никто не интересовался его жизнью и не требовал поддерживать разговор.
Дом остался ему после деда, которого Богдан в последние годы выхаживал в одиночку. Болезнь лишила старика сил: приходилось и поднимать его, и кормить с ложки, и ночами оставаться возле постели. Похоронив деда, Богдан обнаружил в себе чувство, которого стыдился. За настоящим, тяжёлым горем пряталось облегчение: теперь можно было выдохнуть. С тех пор он держал людей на расстоянии. Без близости не возникало обязательств, а без обязательств жилось тише. Он не хотел снова ощущать, что от него целиком зависит чья-то жизнь. От этого желания было неловко, но отказываться от своего покоя он не собирался.
На третий день того приезда Барс вдруг заупрямился посреди давней вырубки. Смелостью он и прежде не отличался, но сейчас выглядел совсем жалко: припал на лапах, прижал уши и мелко скулил, отступая с поднятой шерстью. Богдан проследил за его взглядом. Среди сухой, выгоревшей травы синело правильное цветочное кольцо. Здесь вообще ничего подобного не вырастало, да и время для такого цветения было неподходящее. Внутри круга темнел сырой участок земли, будто кто-то только что опорожнил над ним лейку.
Неделю спустя тетеревиный выводок снова привёл Богдана к вырубке. Теперь за плечом у него было ружьё, а Барс наотрез отказался сопровождать хозяина. У самой границы открытого места пёс уселся, спрятал хвост и отвернулся: дальше охоться сам.
— Одно название от охотничьей собаки осталось, — усмехнулся Богдан и продолжил путь без него.
За прошедшие дни цветочный обод стал вдвое шире, почти с колодезный сруб. Посередине по-прежнему блестела влажная почва. Богдан передвинул ремень на плече, намереваясь пройти в стороне, но взгляд задержался на светлом пятне. Неужели такой громадный белый гриб? Или камень так освещён? Пятно внезапно мигнуло.
Сердце забилось высоко в груди, мешая вздохнуть. Приблизившись на два осторожных шага, Богдан различил женское лицо. Подбородок упирался в землю, всё остальное тело скрывалось под ней. На бледную кожу ложился зеленоватый отблеск листвы; по траве растекались светло-русые пряди, между которыми росли синие цветы. Молодая женщина смотрела прямо на него. В её глазах читалась усталость, однако страха не было совсем. Именно это спокойствие никак не вязалось с тем, что он видел. Ему было страшно за неё, а она словно давно привыкла к своему положению.
— Да что ж это такое! — вырвалось у Богдана.
Ружьё выпало из рук. Он бросился на колени и принялся разгребать почву, царапая пальцы и набивая грязь под ногти.
— Потерпи немного! Я тебя вытащу! Кто это сделал? Слышишь меня? Отвечай, не молчи!
Земля давалась тяжело, но вскоре показались узкие плечи под чем-то серым, полотняным. Тут незнакомка заговорила:
— Остановись, пожалуйста! Так я погибну!
Богдан застыл, не разжимая испачканного кулака.
— Какая погибну? Ты же заживо зарыта! Где те, кто тебя сюда закопал? Ты понимаешь, что с тобой сделали?
— Здесь никто меня не закапывал, — тихо возразила женщина, словно просила прощения за непонятливость. — Посадили. Вынимать пока рано. Верни землю, прошу тебя. Там, где ты открыл, мне холодно…
