— Кроме экспертизы, — продолжил Мирон, — есть письменное заявление операционной медсестры Оксаны Григорьевны Мельник. Она готова подтвердить под протокол, что неоднократно замечала несоответствие между материалами, указанными в документах, и фактически использованными в операционной. Особенно в случаях, связанных с операциями Богдана Викторовича.
Руденко резко повернул голову к Семёну Павловичу.
— То есть теперь мы будем строить обвинения на впечатлениях медсестры? Она могла ошибиться. Устать. Перепутать упаковку. В операционной бывает всякое.
— Поэтому комиссия не ограничивается впечатлениями, — сухо заметил представитель ведомства. — Продолжайте, Мирон Андреевич.
— На фотографиях журнала указаны номера партий, которых, согласно официальным поставкам, в больнице не должно было быть. После изъятия документов часть этих номеров изменилась. А экспертное заключение по материалу Павла Матвеевича подтверждает, что фактически использованная нить не совпадает с заявленной.
Руденко откинулся на спинку стула. Несколько секунд он молчал, потом выбрал другой тон — не административный, а почти доверительный.
— Раз уж мы говорим о добросовестности, комиссии стоит учитывать и личные мотивы. В последние месяцы Мирон Андреевич находится в близких отношениях с женщиной, чей ребёнок обращался за медицинской помощью в нашу больницу. На мой взгляд, это уже ставит под вопрос его понимание профессиональной этики. Возможно, он сейчас пытается отвлечь внимание от собственной неоднозначной репутации.
В зале возникла неловкая пауза. Мирон почувствовал, как внутри поднимается глухое возмущение, но не позволил себе ответить сразу. Именно этого Руденко и хотел — чтобы он сорвался, начал оправдываться, перевёл разговор с документов на личную боль.
Представитель ведомства посмотрел на Руденко холодно.
— Личные отношения врача с гражданкой, не являющейся его пациенткой в рамках рассматриваемого случая, не относятся к предмету заседания. Если у вас есть официальная жалоба по этике, оформляйте её отдельно. Сейчас мы рассматриваем возможную подмену медицинских изделий и изменение документации.
— Я лишь хотел показать общий фон, — сдержанно произнёс Руденко.
— Фон здесь создают не слухи, а бумаги, — вмешался Семён Павлович. Его голос звучал тихо, но в нём появилась твёрдость. — И раз уж мы дошли до документов, я обязан сообщить комиссии ещё один факт.
Руденко медленно повернулся к нему. В этом движении уже не было уверенности.
— Сегодня утром ко мне добровольно явился кладовщик Данило Сергеевич. Он подал письменное заявление. В нём указано, что на протяжении почти двух лет по прямому распоряжению Богдана Викторовича оформлял поступление одних материалов, а в операционные выдавались другие — более дешёвые, не утверждённые для применения по нашим стандартам.
Юрист поднял голову от протокола. Независимый хирург отложил лабораторное заключение. Мирон не смотрел на Руденко — он смотрел на Семёна Павловича, и в этот момент впервые за дни напряжения почувствовал, что главный врач не просто усталый свидетель происходящего, а человек, который всё же встал на сторону правды.
— В заявлении также указано, — продолжил Семён Павлович, — что разница в стоимости выводилась на отдельный счёт. Кладовщик утверждает, что доступ к нему имел Богдан Викторович. Он готов дать показания следствию и предоставить переписку, подтверждающую распоряжения.
Тишина стала почти физической. Руденко смотрел на главного врача широко открытыми глазами. Его пальцы лежали на столе неподвижно, но костяшки побелели.
— Это ложь, — сказал он наконец. — Данило пытается спасти себя. Он сам отвечал за склад, сам мог подменять всё что угодно.
— Поэтому материалы будут переданы следствию, — произнёс представитель ведомства. — Там установят степень участия каждого.
Руденко ещё попытался выпрямиться, вернуть лицу выражение административного превосходства.
— Я занимался оптимизацией расходов. Больница не резиновая. Финансирование ограничено, все это знают. Я искал способы удержать отделение на плаву.
— Оптимизация расходов не означает использование неутверждённых медицинских изделий без ведома пациентов и врачей, — сказал представитель. — И не означает подделку или изменение документации.
Слова падали одно за другим, как закрывающиеся замки. Мирон сидел молча. Он не чувствовал торжества. Только усталость и странную пустоту: человек напротив годами улыбался коллегам, говорил о порядке и бюджете, а в это время превращал чужое здоровье в источник личной выгоды…
