К назначенному часу в небольшом актовом зале больницы собралась комиссия. Семён Павлович сидел во главе стола, рядом — представитель медицинского ведомства, независимый хирург из другой клиники, юрист, ведущий протокол, и Богдан Викторович Руденко, сохранявший на лице выражение сдержанной скорби. Он выглядел так, будто пришёл не защищаться, а с сожалением наблюдать за падением талантливого, но слишком самоуверенного коллеги.
Мирон занял место в дальнем конце стола. Перед ним лежала тонкая папка. Она казалась почти смешной рядом с толстыми административными папками Руденко, но Мирон знал: дело не в толщине бумаги, а в том, что именно в ней написано.
— Мирон Андреевич, — начал представитель ведомства, сухой мужчина с усталым канцелярским голосом. — Комиссия рассматривает жалобу родственника пациента Павла Матвеевича о возможной врачебной ошибке, повлекшей послеоперационное осложнение. Вам предоставляется слово для объяснений.
Мирон поднялся не сразу. Он положил ладонь на папку, будто проверяя, на месте ли всё, что они успели собрать за эти три дня. Вспомнил ночную операционную, грязную каталку, взгляд Зоряны, лавку с запахом трав, лицо Дарины, когда она сказала: «Я верю». Потом встал.
— Я не считаю причиной осложнения врачебную ошибку, — произнёс он ровно. — Операция была выполнена по протоколу, технически без отклонений. Причиной воспаления и расхождения шва, по моему мнению, стало использование шовного материала, не соответствующего тому, который был указан в документации.
В зале стало тише. Руденко едва заметно изменил позу, сложив руки перед собой.
— Иными словами, — продолжил Мирон, — я считаю, что в операционный набор попал несертифицированный или не предназначенный для применения в нашей больнице материал. Более того, у меня есть основания полагать, что подобная подмена происходила не один раз.
— Вы понимаете тяжесть своих слов? — мягко спросил Руденко. — Обвинять больницу и коллег в систематической подмене медицинских изделий без серьёзных доказательств — шаг опасный. Особенно когда речь идёт о вашей собственной ошибке, которую вы, возможно, не хотите признавать.
Мирон посмотрел на него спокойно.
— Именно поэтому я пришёл не с эмоциями, а с документами.
Он открыл папку и передал первые листы юристу. Это были фотографии страниц операционного журнала, сделанные Оксаной Григорьевной задолго до того, как документы «забрали на проверку». На снимках чётко читались даты, фамилии, номера партий, подписи.
— Эти фотографии сделаны несколько месяцев назад. На них записи в том виде, в каком они существовали до недавнего изъятия журналов и накладных. После возвращения части документов в архив номера партий в нескольких местах изменились.
Юрист наклонился над распечатками. Независимый хирург тоже протянул руку, чтобы рассмотреть снимки. Руденко улыбнулся, но улыбка получилась тонкой.
— Фотография на телефоне не является первичным документом, Мирон Андреевич. Любой специалист вам это подтвердит.
— Сама по себе — нет, — согласился Мирон. — Поэтому есть и второе.
Он достал заключение лаборатории. На этот раз рука у него не дрогнула.
— По распоряжению главного врача образцы использованного шовного материала после повторной обработки раны у Павла Матвеевича были изъяты под опись и переданы на независимую экспертизу. Заключение показывает: материал не соответствует заявленному производителю и характеристикам, указанным в истории операции. По составу он ближе к дешёвому аналогу, который не проходил утверждения для использования в наших операционных.
Независимый хирург взял документ, быстро пробежал глазами первую страницу, потом вторую. Его лицо оставалось сдержанным, но брови медленно сошлись.
— Заключение оформлено корректно, — сказал он. — Подписи, печати лаборатории, методика сравнения указаны. Это уже серьёзный аргумент.
Руденко перестал улыбаться. В этот момент Мирон впервые увидел, как с его лица сползает привычная гладкая маска, а под ней проступает тревога человека, который понял: против него выступили не с догадкой, а с цепочкой доказательств…
