Параллельно пришло предварительное подтверждение из лаборатории: образцы шовного материала, изъятые после повторной обработки раны Павла Матвеевича, действительно отличались от продукции, заявленной в документах. Окончательное заключение обещали передать к заседанию. Мирон держал эту новость в руках осторожно, как держат не победу, а шанс.
Марина тоже начала понимать, чем стала её обида. После разговора с Руденко, где он с улыбкой дал понять, что её контракт уже подписан и «взаимная любезность» состоялась, она вышла из кабинета с чувством липкой грязи на ладонях. Её использовали, и она позволила это сделать. Пока она ещё не знала, хватит ли смелости признаться, но прежняя уверенность исчезла.
Три дня прошли без нормального сна. Мирон писал объяснение, сверял даты, готовил копии фотографий, просил Оксану Григорьевну оформить заявление, получал от Семёна Павловича подтверждение об изъятии образцов. Дарина приносила ему чай и молчала рядом, когда слова заканчивались. Назар однажды спросил, почему доктор Мирон такой усталый, и Дарина ответила: потому что он лечит не только людей, но и одну очень больную правду.
К утру четверга папка Мирона была не толстой, но выстроенной точно. Снимки старых страниц журнала. Заявление операционной сестры. Распоряжение об изъятии материала. Лабораторное заключение. Письменные пояснения по операции Павла Матвеевича. Он понимал: Руденко придёт не с пустыми руками. У него будут должность, опыт, отредактированные бумаги и привычка говорить так, чтобы ложь казалась административной необходимостью.
Перед выходом из дома Мирон остановился у зеркала. Человек в отражении выглядел уставшим, осунувшимся, но не сломанным. Телефон коротко вибрировал в кармане. Сообщение от Дарины: «Я верю. И жду».
Он прочитал его один раз, затем убрал телефон. Этого было достаточно. Теперь оставалось только войти в зал комиссии и сказать правду так, чтобы её уже нельзя было спрятать обратно в архивную папку.
Он проверил папку в последний раз: не потому, что сомневался в бумагах, а потому, что рукам нужно было занятие. В такие минуты хирургический опыт почти не помогал. В операционной ошибка видна сразу — кровь, давление, дыхание, реакция тканей. Здесь же ему предстояло вскрывать не тело, а ложь, и каждое движение должно было быть таким же точным, только вместо скальпеля в руках были листы, подписи и чужая готовность говорить правду…
