Вечером он пришёл в лавку без привычного мешочка трав в кармане и без предлога. Дарина открыла дверь сама, хотя рабочий день уже закончился. Внутри горела только лампа над маленьким столом, и от этого тени от банок на полках казались длиннее. Назар спал в задней комнате, дверь туда была приоткрыта, чтобы слышать его дыхание.
— Прости за вчерашнее, — сказала Дарина первой. — Я испугалась не тебя. Просто за годы привыкла: если что-то плохое может коснуться Назара, я должна закрыть его собой раньше, чем разберусь, откуда летит удар.
— Тебе не за что просить прощения. Я должен был рассказать сразу.
Они сели у окна. Мирон выложил перед ней всё, ничего не оставляя «на потом»: странные партии шовного материала, слова Оксаны Григорьевны, сверку накладных, разговоры Руденко о бюджете, исчезнувшие документы, жалобу сына Павла Матвеевича, слухи, к которым могла быть причастна Марина. Он говорил долго, иногда останавливался, подбирая слова, чтобы не превращать медицинские детали в сухую лекцию. Дарина слушала внимательно, не перебивая. Только пальцы её время от времени ложились на край чашки, как на опору.
— Значит, тебе нужны не только доказательства, — сказала она, когда он закончил. — Тебе нужны люди, которые решатся говорить.
— Да. Но их трудно найти за три дня.
— В мою лавку ходит половина старого района. И не только за травами. Люди говорят здесь больше, чем в кабинетах. У кого-то племянница на складе, у кого-то соседка в бухгалтерии, кто-то убирает у вас по этажам. Я не буду никого пугать и не буду лезть туда, куда нельзя. Но если кто-то уже боится, я узнаю.
Он посмотрел на неё с таким чувством, будто вместо утешения она протянула ему инструмент.
— Я не хочу втягивать тебя глубже.
— Поздно. Нас уже втянули. Разница только в том, будем мы молчать или нет.
На следующий день Дарина принесла первую ниточку. Постоянная покупательница, у которой родственница работала на больничном складе, обмолвилась: кладовщик Данило последние месяцы сам не свой. Пьёт, ссорится дома, говорит, что его втянули в дело, за которое потом отвечать придётся одному.
— Если он действительно боится, — сказала Оксана Григорьевна, когда Мирон рассказал ей об этом, — он может заговорить. Только ему нужно понять, что Руденко не спасёт его, а бросит первым.
Мирон не мог обещать Данило защиту или сделку. Он был врачом, не следователем. Но сказать правду о последствиях добровольного признания мог. Семён Павлович пошёл дальше. Он вызвал кладовщика якобы по поводу инвентаризации, говорил с ним долго и без свидетелей. В конце спросил прямо: готов ли тот рассказать, откуда в операционной появились партии, которых не было в официальных поставках, пока этим вопросом не занялись уже без всякого снисхождения.
Данило вышел из кабинета серым лицом. В ту ночь, как потом стало известно, он не спал. А утром пришёл к главному врачу сам…
