Параллельно по больнице начала расходиться другая грязь — не документальная, а человеческая. Марина, чувствуя неловкость после разговора с Мироном и одновременно опасаясь потерять контракт своей компании, позволила себе несколько фраз в административном крыле. О том, что доктор Ковальчук якобы слишком близко общается с женщиной, чей ребёнок попадал в травмпункт. О том, что подобная связь выглядит сомнительно на фоне расследования. Сказано было вполголоса, почти намёком, но больница умела превращать намёки в истории.
Через два дня Дарина услышала пересказ от постоянной покупательницы, которая, вроде бы не желая зла, спросила между делом, правда ли, что у неё роман с врачом, которого скоро выгонят за нарушения.
Когда Мирон вечером пришёл в лавку, он сразу понял: что-то изменилось. Дарина протирала прилавок с таким усилием, будто хотела стереть не пыль, а чужие слова.
— Сегодня мне рассказали любопытную вещь, — сказала она, не поднимая глаз. — Оказывается, я женщина, которой врач воспользовался через больного ребёнка. А вас, говорят, отстранили, потому что за вами тянется не только врачебная ошибка, но и проблемы с этикой.
— Дарина, это ложь.
— В каком месте? Что тебя отстранили?
Он замолчал. Вот она — ошибка. Не в операции, не в чувствах. В том, что он пытался уберечь её от грязи, а вышло, будто скрывал.
— Отстранили. Из-за жалобы по операции. Но причина не в том, что рассказывают. Я подозреваю подмену расходных материалов, и человек, которому это угрожает, пытается выставить виноватым меня.
— Ты не сказал мне.
— Я хотел рассказать, когда пойму, чем всё обернётся.
Дарина подняла глаза. В них не было истерики, только холодная боль человека, который слишком долго строил хрупкую безопасность для себя и ребёнка.
— У меня есть Назар. Есть лавка. Люди приходят сюда, потому что доверяют мне. Если по городу пойдёт слух, что я связалась с врачом, которого подозревают в нарушениях, это ударит не только по мне. Это ударит по нему тоже. Я должна понимать, во что ты меня втянул.
— Я ничего не нарушал. Ни как врач, ни как человек. Но да, меня пытаются уничтожить. И, похоже, используют всех, до кого могут дотянуться.
Дарина сжала тряпку в руках.
— Мне нужно время.
— Ты мне не веришь?
— Я верю не слухам. Но я испугалась. За Назара. За всё, что держу на руках. Пожалуйста, не приходи пока. Я сама напишу.
Он кивнул. Спорить было нельзя: её страх был не предательством, а защитой. Мирон вышел в снег, чувствуя, как за одну неделю у него отнимают работу, имя и единственное место, где он начал согреваться.
Ночь он провёл почти без сна. На кухне стояла остывшая чашка бабушкиного сбора. Слова Зоряны, когда-то странные и тёплые, теперь звучали почти жестоко: лавка нашлась, женщина нашлась, ребёнок, которому нужен отец, тоже. И всё это можно было разрушить чужой ложью так же легко, как разрезать тонкую нить.
Он не знал, что Дарина в эту же ночь сидит у окна и перебирает в памяти каждый их разговор. Его спокойные руки над запястьем Назара. Его голос в машине. Его прямой взгляд, когда он сказал, что детей у него не будет. Чем дольше она думала, тем яснее понимала: злится она не на Мирона. Она злится на тех, кто сделал её и мальчика оружием в чужой игре.
Утром пришло сообщение.
«Я погорячилась. Не верю, что ты способен на то, что говорят. Испугалась за Назара и за лавку. Приходи вечером, если сможешь. Поговорим спокойно».
Мирон прочитал его несколько раз. В груди стало легче ровно настолько, чтобы снова собраться.
Почти сразу позвонили из отдела кадров. Заседание медицинской комиссии назначили на ближайший четверг. Ему рекомендовали явиться с письменными пояснениями и материалами в свою защиту.
До четверга оставалось три дня. Три дня, чтобы превратить обрывки подозрений, фотографии на телефоне Оксаны Григорьевны, изъятые образцы и собственную уверенность в цепочку доказательств. Три дня, чтобы не позволить Руденко сделать то, что у него получалось лучше всего: подменить реальность аккуратной бумагой. Мирон положил телефон на стол и впервые за всё время ясно понял, что теперь у него нет права терять ни одного часа…
