— Передай Марине конверт. Только ей, прямо в руки, понял? Сергею ни слова. Ему сейчас нельзя нервничать.
— У него давление, да и вообще ему незачем это знать.
Холодная мутная пелена наркоза уже начинала расползаться, но глаза будто налили свинцом. Веки не слушались, тело проваливалось куда-то в липкую темноту, а сознание то всплывало, то снова уходило на дно.
Сквозь ровный писк аппарата, отсчитывавший мои удары сердца, вдруг прорезался голос. Знакомый до боли. Мягкий, уверенный, тот самый голос, которому я доверял без оглядки столько лет. Где-то рядом резко звякнул металлический лоток, и этот звук показался мне громом. Я хотел повернуть голову, открыть глаза, хотя бы пошевелить пальцем, но тело было чужим — тяжелым, ватным, беспомощным.
Меня зовут Сергей Николаевич. В шестьдесят два я привык считать себя человеком крепким, устойчивым, из тех, кого сложно сбить с ног. Есть такие мужчины старой закалки: мы не привыкли жаловаться, не обсуждаем чувства часами, не ищем утешения в красивых словах. Мы делаем дело.
Я всю жизнь строил. Сначала мелкие объекты, потом склады, торговые здания, жилые комплексы. Последние годы я отвечал за финансы в большой строительной компании. Моя стихия — сметы, договоры, бетон, арматура, отчеты. Цифры мне всегда нравились больше людей. Цифры не умеют улыбаться в лицо и прятать нож за спиной. Если правильно их разложить, они показывают правду.
Но в тот день, приходя в себя после операции в дорогой частной клинике с безупречными стенами и видом на мокрый серый город, я чувствовал себя не уверенным финансовым директором, а мальчишкой, которого неожиданно вызвали отвечать, а он не помнит ни одного слова. Наркоз отпускал тяжело. Во рту стоял металлический привкус, горло саднило, внизу живота тянуло глухой болью.
— Пустяковая процедура, день отдыха — и забудешь, — шутил до операции Олег Валерьевич.
Олег был не просто врачом…
